Россия - воспользуемся еще одним позднейшим модным термином, введенным в оборот поздним евразийцем Львом Гумилёвым, - «пассионарна» [4].
Важно и другое - и в этом заключается третий тезис: Россия исполнена «всемирной отзывчивости» (Достоевский), и ей доступны сокровища западного духа в том числе. В ее недрах гармонично сочетаются рационализм и мистицизм:
Мы любим все - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений... [3].
Здесь интересно заметить, как призывавший «слушать музыку революции» Блок, то есть ниспровергатель и разрушитель основ, раз за разом оказывается на одной стороне идеологических баррикад с классиками русской консервативной мысли XIX века - Фёдором Достоевским, Николаем Данилевским или, скажем, Константином Леонтьевым, который в своей основополагающей работе «Византизм и славянство» [10] упрекал Запад в «смесительном упрощении» и «псевдогуманной пошлости», пришедшим на смену «цветущей сложности» прежних времен. Разумеется, Леонтьев идеализировал современный ему царизм. Именно самодержавие, православие, коллективизм (патриархальная крестьянская община) и консерватизм были его идеалами. Блок, бесспорно, отворачивается от этих ценностей, но леонтьевская критика западного буржуазного уклада жизни не могла не быть близка поэту.
Подобно Достоевскому, для Блока Запад, Европа - лишь дорогое кладбище, он, кажется, готов повторить вслед за Иваном Карамазовым нечто подобное: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень там гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою борьбу, в свою истину и в свою науку, что, я знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, - в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более» [6, с. 356].
Последний тезис, и самый парадоксальный, если исходить из духа всего стихотворения целиком: Запад спасется от деградации и краха только в одном случае - если придет в наши братские объятия. Не России нужно учиться у Запада, а, наоборот, Россия подарит на «братском пире» Западу путеводную нить. «Варварская», «скифская» Россия осветит народам путь, ведущий к всеобщему миру и братству. Если же нет, то, как говорится, не обессудьте:
Не сдвинемся, когда свирепый гунн В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..
В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира! [3].
Так в «Скифах» появляется тема мессианизма, впрочем, не новая для отечественной интеллектуальной традиции.
Ее корни - в знаменитых посланиях псковского монаха Филофея великому князю московскому Василию III, сформировавших идеологему, известную как «Москва - третий Рим». Суть ее в следующих словах Филофея: «Вся христианская царства <...> снидошася во едино царство нашего государя <...>. Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти» [12, с. 452-453].
Хотя послания Филофея были посвящены преимущественно церковным, а не политическим вопросам, и потому оказались забытыми в период наибольшего имперского расширения в XVIII веке, они вновь стали актуализироваться усилиями православных и, главным образом, консервативно ориентированных публицистов и философов во второй половине XIX столетия. Среди таких мыслителей был и любимый Блоком Владимир Соловьёв.
Соловьёв уходил от одностороннего и поверхностного толкования русского национального мессианизма как идеологического обоснования военно-политической экспансии - стремления к обладанию Проливами, Константинополем и т. д., этого идефикса русской внешней политики, погубившего, в конце концов, империю Романовых. «Русская идея» Соловьёва сводилась к утверждению особой богоизбранности русского народа, которая заключалась в его склонности к «всеединству», каковая, в свою очередь, определялась его совершенно уникальным положением между народами Земли - то есть промежуточным положением между Западом и Востоком. Отвергая крайности как западничества, так и славянофильства, Соловьёв рассчитывал на то, что именно Россия и русский народ станут главными двигателями дела объединения всех народов на базе единой Вселенской христианской церкви. Это был утопизм, «умонастроение утопии» (С. Аверинцев), в высшей степени характерное для духовной и интеллектуальной атмосферы России времен так называемого Серебряного века, предтечей которого был Владимир Соловьёв, ярчайшим представителем - Александр Блок.
Духу утопии в начале века оказались подвержены и декаденты-символисты со своей сугубо эстетической утопией теургии, и скандалисты- футуристы, проповедники нового искусства и строители мостов в будущее, и даже представители различных политических течений, в первую очередь, левого толка.
Октябрьский переворот потому поначалу и вдохновил Блока, что он увидел в большевиках- ленинцах, взявших власть в стране, своих духовных братьев по утопии. Пафос разрушения, который предшествовал пафосу созидания («Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем...»), чрезвычайно был созвучен Блоку - певцу стихии, все сметающей на своем пути. Особенно сильно это будет заметно в «Двенадцати», но и в «Скифах» слышны отзвуки приветствуемой автором мировой бури. В «Скифах» поэт не отдался полностью этой волне, поэтому стихи превратились в «манифест», что не очень устраивало Блока.
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья! [3].
Большевики затеяли переворот, придерживаясь наполеоновского принципа: «Главное ввязаться в драку, а там посмотрим». Ввязаться в драку и продержаться до мировой революции, на которую, собственно, и делался весь расчет. Мировая революция возникнет как следствие усталости от бессмысленной мировой бойни, и вот тогда ленинский лозунг о превращении войны империалистической в войну гражданскую воплотится в жизнь во всемирном масштабе. Пролетарии всех стран соединятся и ниспровергнут царство капитала, заключив друг друга в «мирные объятья» и придя «на братский пир труда и мира», чтобы «в мире без Россий, без Латвий / Жить единым человечьим общежитьем», как сказал еще один поэт эпохи, В. Маяковский.
Как видим, можно отыскать кое-какие пересечения между большевистской утопией и личными блоковскими поэтическими грезами. А место России в братском союзе народов, тем не менее, будет, как и у Владимира Соловьёва, уникальным, благодаря хотя бы ее роли «застрельщика».
По иронии судьбы разочарование Блока в большевизме стало фактом именно тогда, когда в самом большевистском штабе царила едва ли не эйфория, связанная с крушением кайзера и революционными событиями в Германии, когда казалось, что мировая революция материализуется, становится фактом. Но одновременно это был период оформления и упрочения новой власти со всеми ее атрибутами - армией, полицейско- охранительными структурами (ВЧК) и, конечно, бюрократическим аппаратом, для обслуживания которого требовалось все больше новых, советских чиновников. Стихия, воспетая Блоком в «Скифах» и «Двенадцати», должна была быть взята системой в оборот, заключена в рамки, несмотря на только разгорающуюся Гражданскую войну. Оказалось, что старый «страшный мир», мир мертвящей пошлости, возвращается, причем на фоне голода, разрухи, крови и террора. Когда это произошло, когда «стихия» улеглась, и «музыка» замолкла, Блок ощутил то самое «отсутствие воздуха», о котором поэт говорил незадолго до смерти в речи, посвященной Пушкину. О смерти Блока многие современники отзывались похожим образом - «его сразила не саркома сердца, а невозможность дышать и петь».
После «Скифов» и «Двенадцати» Блок прожил еще три с половиной года, но больше стихов не писал, если не считать его поэтического завещания - стихотворения «Пушкинскому Дому» (1921). В нем слышна негромкая музыка прощания, чуждая бурь и стихий, отгремевших в душе поэта и погубивших его:
Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук
- Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.
блок россия скифская цивилизация
Литература
1. Блок А.А. Интеллигенция и революция
2. Блок А.А. Покой нам только снится...: [сб.]. - М.: АСТ, 2017. - 480 с.
3. Блок А.А. Скифы
4. Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. - М.: Эксмо, 2007. - 736 с.
5. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М.: Ин-т рус. цивилизации, 2008. - 816 с.
6. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. - М.: АСТ; Минск: Харвест, 2007. - 784 с.
7. Жирмунский В.М. Преодолевшие символизм // Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. - Л.: Наука, 1977. - С. 112-121.
8. Иванов В.И. Дионис и прадионисийство. - СПб.: Алетейя, 1994. - 350 с.
9. Иванов-Разумник Р.В. Испытание в грозе и буре // Александр Блок: Pro et contra. Личность и творчество Александра Блока в критике и мемуарах современников. - СПб.: Изд-во РХГИ, 2004. - С. 259-288.
10. Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. - М.: Академ. проект, 2017. - 503 с.
11. Ницше Ф. Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Так говорил Заратустра. - М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2005. - С. 23-123.
12. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI века. - М.: Худож. лит., 1984. - 707 с.
13. Пушкин А.С. О ничтожестве литературы русской // Пушкин А.С. Собр. соч. В 10 т. Т. 6. Критика и публицистика. - М.: ГИХЛ, 1962. - С. 407-408.
14. Соловьев В.С. Стихотворения и шуточные пьесы. - Л.: Совет. писатель, 1974. - 352 с.
15. Трубецкой Н.С. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока