Борде. Эта мысль пришла бы вам в голову гораздо скорее, если бы вы знали, что у женщины имеются все мужские органы и вся разница сводится к тому, что у мужчины мошонка висит снаружи, а у женщины она обращена внутрь; что женский зародыш до неузнаваемости похож на мужской, что вводящая в заблуждение часть женского зародыша отмирает по мере того, как расширяется внутренняя мошонка, что она никогда не сглаживается настолько, чтобы потерять свою первоначальную форму, что в уменьшенном виде она сохраняет эту форму, что она способна к восприятию тех же движений, что она также есть побудительная причина сладострастия, что она имеет свою головку, свою крайнюю плоть, что на ее оконечности заметна точка, которая, по-видимому, была отверстием заросшего мочевого канала; что у мужчин между задним проходом и мошонкой есть промежуток, называемый промежностью, а от мошонки до конца члена тянется шов, представляющий собой воспроизведение щели женских половых органов в заметанном виде; что женщина с исключительно большим клитором имеет бороду, что у евнухов нет бороды, а бедра у них развиваются, ляжки расширяются, колени округляются и что, теряя отличительные признаки одного пола, они словно возвращаются к особенностям строения другого пола. Арабы, оказавшиеся оскопленными вследствие вошедшей в привычку верховой езды, теряют бороду, начинают говорить тонким голосом, одеваются по-женски, садятся среди женщин на арбах, мочатся, приседая на корточки, и перенимают женские нравы и привычки... Но мы сильно уклонились от нашей темы. Вернемся к нашему пучку одушевленных и живых нитей.
Д'Аламбер. Вы как будто говорите непристойности мадемуазель де Леспинас.
Борде. В научных разговорах приходится пользоваться техническими терминами.
Д'Аламбер. Вы правы. Тогда от них отпадают дополнительные ассоциации, придающие им непристойный смысл. Продолжайте, доктор. Итак, вы сказали, что матка есть не что иное, как мошонка, перенесенная снаружи внутрь,— при этом движении яички были выброшены из мешочка, их заключавшего, и распределены вправо и влево в полости тела,— что клитор — уменьшенный мужской член, что этот мужской член у женщин все уменьшается по мере того, как матка, или перенесенная внутрь мошонка, расширяется, и что...
М-ль де Леспинас. Да, да, замолчите и не вмешивайтесь в наши дела.
Борде. Вы видите, мадемуазель, что в вопросе о наших ощущениях в целом, представляющих собой не что иное, как дифференцированное осязание, нужно отвлечься от последовательных форм, которые принимает сплетение, и рассматривать только само сплетение.
М-ль де Леспинас. Каждое волокно чувствительного сплетения можно на всем его протяжении поранить или пощекотать. То там, то здесь появляется приятное чувство или боль,— в том или другом месте длинных лап моего паука, ибо я постоянно возвращаюсь к пауку; дело в том, что этот паук — общее начало всех своих лап, он относит к тому или иному месту боль или удовольствие, их не испытывая.
Борде. Эта постоянная, неизменная связь всех впечатлений с общим началом определяет единство животного.
М-ль де Леспинас. Память обо всех этих последовательных впечатлениях и составляет для каждого животного историю его жизни и его “я”.
Борде. А память и сравнение, с необходимостью вытекающие из всех этих впечатлений, пробуждают мысль и рассуждение.
М-ль де Леспинас. Где же производится это сравнение?
Борде. У начала сплетения.
М-ль де Леспинас. А что представляет собой сплетение?
Борде. Первоначально у него нет никакого присущего ему чувства: оно не видит, не слышит, не испытывает страданий. Оно рождается, питается; оно происходит из мягкого, бесчувственного, инертного вещества, которое служит ему ложем,— на нем оно восседает, внимает, судит и выносит свой приговор.
М-ль де Леспинас. Оно не испытывает страданий.
Борде. Да. Самое легкое впечатление прерывает это судебное заседание, и животное впадает в состояние смерти. Прекратите доступ впечатлению, и сплетение возвращается к своим функциям — животное оживает.
М-ль де Леспинас. Откуда вы это знаете? Разве можно было произвольно воскрешать и умерщвлять человека?
Борде. Да.
М-ль де Леспинас. Как же это?
Борде. Я вам сейчас скажу, это любопытный факт. Ланейрони, которого вы могли знать лично, был вызван к одному больному, получившему сильный удар в голову. Больной чувствовал в этом месте пульсирование. Хирург не сомневался, что в мозгу образовался нарыв и что нельзя терять ни минуты. Он бреет голову больному и трепанирует череп. Острие инструмента попадает как раз в центр нарыва; там был гной; он удаляет гной, очищает нарыв спринцовкой. Когда он сделал инъекцию в нарыв, больной закрыл глаза, члены стали бездеятельными, неподвижными, без малейшего признака жизни. Когда хирург выкачал то, что было введено, и освободил ближайший слой мозга от тяжести и от давления впрыснутой жидкости, больной открыл глаза, стал двигаться, заговорил, пришел в чувство, возродился и вернулся к жизни.
М-ль де Леспинас. Это удивительно. И больной выздоровел?
Борде. Выздоровел. А когда он выздоровел, он начал размышлять, думать, рассуждать, к нему вернулся тот же рассудок, тот же здравый смысл, та же проницательность, хотя мозга у него стало намного меньше.
М-ль де Леспинас. Этот судья — необыкновенное существо.
Борде. Сам он иногда ошибается; он подвержен предубеждениям привычки: боль продолжают чувствовать и тогда, когда конечности уже нет. При желании его можно обмануть: скрестите пальцы и прикоснитесь к небольшому шарику, он скажет, что тут два шарика.
М-ль де Леспинас. Он таков же, как и все судьи в мире. Необходим опыт: без него судья может принять ощущение льда за ощущение огня.
Борде. Он делает и кое-что другое: иногда он наделяет индивидуума почти безграничными размерами, иногда же сосредоточивается чуть ли не в одной точке.
М-ль де Леспинас. Я вас не понимаю.
Борде. Чем определяется ваше реальное пространство, подлинная сфера вашей чувствительности?
М-ль де Леспинас. Моим зрением и осязанием.
Борде. Это днем, а ночью, в темноте, особенно когда вы размышляете о чем-нибудь отвлеченном, или даже днем, когда ваш ум поглощен чем-нибудь?
М-ль де Леспинас. Тогда нет ничего; я существую словно в какой-нибудь точке; я почти перестаю быть материей, я чувствую только свою мысль; для меня нет ни места, ни движения, ни тела, ни расстояния; вселенная для меня не существует, и я для нее ничто.
Борде. Вот последний предел концентрации вашего существования, но его идеальное расширение может быть безграничным. Когда преодолен подлинный предел вашей чувствительности — благодаря ли тому, что вы сосредоточились, уплотнились в самой себе, благодаря ли тому, что вы распространились вовне, то уже неизвестно, что может случиться.
М-ль де Леспинас. Доктор, вы правы. Во сне мне неоднократно казалось...
Борде. У больных во время приступов подагры...
М-ль де Леспинас. Будто я приобретаю грандиозные размеры.
Борде. Будто их ноги касались полога кровати.
М-ль де Леспинас. Будто мои ноги и руки до бесконечности удлиняются, будто все мое тело принимает соответствующие размеры; кажется, что в сравнении со мной мифический Энкелад просто пигмей, что Овидиева Амфитрита, длинные руки которой опоясывали землю, просто карлица по сравнению со мной, что я взбираюсь по небу и обхватываю оба полушария.
Борде. Прекрасно. А я был знаком с женщиной, с которой происходило обратное явление.
М-ль де Леспинас. Вот как! Она постепенно уменьшалась и сосредоточивалась в самой себе?
Борде. До такой степени, что она чувствовала себя не больше иголки; она продолжала видеть, слышать, рассуждать, судить; смертельно боясь потеряться, она приходила в ужас от приближения малейших предметов; она не смела двинуться со своего места.
М-ль де Леспинас. Вот удивительный сон, очень досадный и неприятный.
Борде. Это вовсе не сон; такое происходило после прекращения менструации.
М-ль де Леспинас. И долго она пребывала в состоянии незаметной, крошечной женщины?
Борде. В продолжение одного-двух часов, после чего она постепенно возвращалась к своим нормальным размерам.
М-ль де Леспинас. Какова причина этих странных ощущений?
Борде. Нити пучка в своем естественном и спокойном состоянии имеют известное напряжение, тонус, обычную энергию, ограничивающую реальные или воображаемые размеры тела. Я говорю: реальные или воображаемые, поскольку, вследствие того что это напряжение, этот тонус, эта энергия могут изменяться, наше тело не всегда имеет одни и те же размеры.
М-ль де Леспинас. Таким образом, в физической области, как и в моральной, мы воображаем себя большими, чем мы есть на самом деле?
Борде. Холод нас сжимает, жара нас расширяет, и какой-нибудь индивидуум может в продолжение всей своей жизни представлять себя меньшим или большим, чем он есть в действительности. Если весь пучок охватит сильнейшее возбуждение, если все нити напрягутся и их бесчисленные концы устремятся за свои обычные пределы, тогда голова, ноги, другие члены, все точки поверхности тела вырастут до громадных размеров, и индивидуум почувствует себя гигантом. Обратное явление произойдет, если концами нитей овладеют бесчувственность, апатия, пассивность, которые постепенно дойдут до начала пучка.
М-ль де Леспинас. Я понимаю, что это расширение не может быть измерено; я понимаю также, что эта бесчувственность, апатия, эта пассивность концов отростков, это онемение после известного развития могут стать постоянными...
Борде. Как это случилось с Лакондамином; тогда индивидуум чувствует как бы гири на ногах.
М-ль де Леспинас. Он находится вне пределов своей чувствительности, и, если бы апатия захватила все его чувства, он представлялся бы нам маленьким живым человечком, превратившимся в мертвеца.
Борде. Сделайте отсюда вывод, что животное, которое первоначально представляло собой лишь точку, еще не знает, является ли оно в действительности чем-то большим. Но вернемся...
М-ль де Леспинас. К чему?
Борде. К чему? К трепанации Лапейрони... Мне думается, это как раз то, о чем вы меня спрашивали: это пример человека, который попеременно жил и умирал... Но есть еще лучший пример.
М-ль де Леспинас. Что это может быть?
Борде. Воплощенный миф о Касторе и Поллуксе;
два ребенка, таких, что жизнь одного тотчас сопровождалась смертью другого, а жизнь этого последнего тотчас влекла за собой смерть первого.
М-ль де Леспинас. О! Хорошая сказка. И долго это продолжалось?
Борде. Продолжительность их жизни была два дня. Этот срок они распределили поровну с перерывами, так что на долю каждого выпал один день жизни и один день смерти.
М-ль де Леспинас. Боюсь, доктор, что вы несколько злоупотребляете моей доверчивостью. Берегитесь, если вы меня однажды обманете, я вам больше не буду верить.
Борде. Читаете ли вы иногда “Газет де Франс”?
М-ль де Леспинас. Никогда, хотя это превосходное издание двух остроумных людей.
Борде. Попросите, чтобы вам дали номер от 4 сентября текущего года, и вы увидите, что в Рабастене, находящемся в епархии Альби, родились две девочки со сросшимися спинами, связанные последними поясничными позвонками, ягодицами и подвздошной областью. Если одна стояла, то у другой голова оказывалась внизу. Лежа, они могли смотреть друг на друга; бедра у них были изогнуты между их туловищами, ноги приподняты; в середине круговой линии, связывавшей их в подвздошной области, можно было различить их пол, а между правым бедром одной и левым бедром другой в полости находился маленький задний проход, откуда выходили испражнения.
М-ль де Леспинас. Вот удивительная порода!
Борде. Они принимали молоко с ложки; как я вам сказал, они прожили двенадцать часов, причем одна впадала в обморочное состояние, когда вторая выходила из этого состояния; вторая была мертвая, когда первая жила. Первое обморочное состояние одной девочки и первоначальная жизнь другой продолжались четыре часа; последующие чередующиеся обмороки и возвращения к жизни были не столь продолжительны; они испустили дух одновременно. Заметили также, что их пупки попеременно втягивались и выпячивались: втягивался пупок у впавшей в обморочное состояние и выпячивался у возвращавшейся к жизни.
М-ль де Леспинас. А что вы скажете об этих чередованиях жизни и смерти?
Борде. Быть может, ничего ценного; но поскольку на все смотришь сквозь очки своей системы и поскольку я не хочу делать исключения из правила, я скажу, что это то же явление, что и у больного Лапейрони после трепанации черепа, но наблюдавшееся у двух сросшихся существ. Сплетения этих двух младенцев были так прочно соединены, что они находились во взаимодействии; когда начало пучка одного ребенка оказывалось преобладающим, оно увлекало сплетение другого, который тотчас впадал в обморочное состояние; обратное получалось, если преобладало сплетение второго в общем организме. У больного Лапейрони после трепанации черепа давление было направлено сверху вниз вследствие тяжести жидкости; у обоих близнецов из Рабастена оно было направлено снизу вверх по причине притяжения некоторого числа волокон сплетения;
это догадка, основанная на факте последовательных втягиваний и выпячиваний пупков у возвращавшейся к жизни девочки и у умиравшей.
М-ль де Леспинас. И вот две души оказались связанными.
Борде. Оказалось, что у этого животного двойная чувствительность и двойное сознание.
М-ль де Леспинас. Причем одновременно имелось только одно сознание. Но кто знает, что произошло бы, если бы это животное пожило еще некоторое время?
Борде. Какой род соответствия между одним и другим мозгом могла бы установить самая сильная привычка из всех возможных — опыт, наблюдение над каждым моментом их жизни?
М-ль де Леспинас. Двойная чувствительность, двойная память, двойное воображение, двойное внимание;
одна половина существа наблюдает, читает, размышляет, между тем как другая половина отдыхает; эта вторая половина принимает на себя те же функции, когда ее спутница устает; двойная жизнь раздвоенного существа!
Борде. Возможно ли это? Тогда природа со временем, вовлекая все возможное, создаст какое-то странное соединение.
М-ль де Леспинас. В сравнении с этим существом какими бы мы оказались бедными!
Борде. Почему? Уже в простом уме столько сомнений, противоречий, безумств, что трудно себе представить, во что бы это все превратилось в двойном уме... Однако уже половина одиннадцатого, и я даже отсюда слышу, как меня зовет больной из предместья.
М-ль де Леспинас. Разве было бы опасно, если бы вы его не осмотрели?
Борде. Быть может, менее опасно, чем если бы я его осмотрел. Если природа без меня не сделает свое дело, нам будет очень трудно сделать это вместе, и уж наверное я не смогу ничего сделать без помощи природы.
М-ль де Леспинас. Так оставайтесь.
Д'Аламбер. Еще одно слово, доктор, и я вас отпущу к вашему пациенту. Несмотря на все превратности, испытанные мною в жизни, каким образом, не имея, быть может, ни одной молекулы из тех, что были во мне при рождении, я остался самим собой для других и для себя?
Борде. Вы разъяснили нам это, когда бредили.
Д'Аламбер. Разве я бредил?
М-ль де Леспинас. Всю ночь, и это так напоминало исступление, что я утром позвала доктора.
Д'Аламбер. И все это из-за лапок паука, которые двигались сами собою, приводили паука в беспокойство и заставляли животное говорить. Что же оно говорило?
Борде. Что оно благодаря памяти было самим собой для других и для себя; добавлю к этому: благодаря постепенности претерпеваемых им изменений. Если бы вы мгновенно перешли от юношеского возраста к старческому, вы были бы брошены в этот мир, как в первое мгновение вашего рождения; вы бы не были самим собой ни для Других, ни для себя, и другие для вас не были бы самими собой. Все связи уничтожились бы, вся история вашей жизни для меня и вся история моей жизни для вас смешались бы. Как могли бы вы узнать, что этот человек, опирающийся на палку, с потухшим взглядом, с трудом идущий, еще менее похожий на себя внутри, чем по внешности, есть тот самый, что накануне ходил так легко, передвигал довольно большие тяжести, мог предаваться самым глубоким размышлениям, самым приятным и бурным занятиям? Вы бы не поняли своих собственных работ, вы не узнали бы самого себя, вы бы никого не узнали, и вас бы никто не узнал; вся картина мира изменилась бы. Подумайте, что между вами в момент рождения и вами в молодых годах была бы меньшая разница, нежели между вами юношей и вами, внезапно превратившимся в старика. Подумайте, что, хотя ваше рождение было связано с вашей юностью целым рядом непрерывных ощущений, три первых года вашего существования никогда не были историей вашей жизни. Чем были бы для вас ваши юношеские годы, если бы они не были связаны с годами вашей старости? У дряхлого Д'Аламбера не было бы ни малейшего воспоминания о молодом Д'Аламбере.
М-ль де Леспинас. В грозди пчел не оказалось бы ни одной пчелы, которая имела бы время, чтобы почувствовать себя частью всего этого тела.
Д'Аламбер. Что вы там говорите?
М-ль де Леспинас. Я говорю, что монастырский дух сохраняется, потому что монастырь обновляется постепенно, и, когда туда поступает новый монах, он находит там сотню старых, которые заставляют его думать и чувствовать как они. Пчела улетает, ее заменяет в грозди другая, которая скоро осваивается.
Д'Аламбер. Ну, вы несете вздор с вашими монахами, пчелами, с вашей гроздью и вашим монастырем.
Борде. Совсем не такой вздор, как вы думаете. Если у животных только одно сознание, то воль имеется бесконечное множество; у каждого органа своя воля.
Д'Аламбер. Как вы сказали?
Борде. Я сказал, что желудок хочет пищи, а нёбо ее совсем не хочет; отличие нёба и желудка от животного в целом в том, что животное знает, чего оно хочет, а желудок и нёбо хотят, не зная этого. Желудок или нёбо относятся друг к другу почти так, как человек и зверь. Пчелы утрачивают сознание, удерживая свои стремления или желания. Нить есть простое животное, человек — сложное животное. Но оставим эту тему для другого раза. Достаточно гораздо менее значительного события, чем старость, чтобы лишить человека самосознания. Умирающий приобщается святых даров с глубоким благоговением; он раскаивается в своих грехах, он просит прощения у жены, обнимает детей; он созывает друзей, он заговаривает со своим врачом, он отдает приказания слугам, он высказывает свою последнюю волю, приводит в порядок свои дела, и все это, находясь в самом здравом уме, с полным присутствием духа. Он излечивается, выздоравливает, и у него нет ни малейшего представления о том, что он сказал или сделал во время своей болезни. Этот порой весьма значительный промежуток исчез из его жизни. Есть даже примеры того, что люди продолжают разговор или действие, прерванные внезапным приступом болезни.