Слухи как феномен предреволюционной повседневности 1914-1916 гг.: функции, источники, сюжеты, последствия
Владислав Б. Аксенов
Аннотация
В статье изучается функционирование массовых слухов в повседневной жизни сельских и городских слоев накануне революции 1917 г. Автор разбирает интертекстуальную природу слухов, обращает внимание на архетипический и религиозный пласты крестьянских слухов, влияние беллетристики (фантастики, шпионского детектива и религиозно-мистической драмы) на слухи образованных слоев, а также связь слухов с историческими фактами. В исследовании отмечается разнообразие социальных функций слухов в обществе, делается акцент на том, что слухи фиксируют эмоциональное состояние социума и тем самым выступают важным источником для изучения общественных настроений. В заключение В.Б. Аксенов делает вывод о том, что в условиях кризиса доверия между властью и обществом слухи становятся фактором политики, формируют взаимоискаженные образы основных политических акторов и предопределяют ошибочные стратегии, приводящие к реализации изначально абсурдных слухов, в чем проявляется функция слухов по «само- осуществлению пророчеств».
Ключевые слова: руморология, слухи, самоосуществляющееся пророчество, Первая мировая война, повседневность.
Abstract
Rumors as a phenomenon of pre-revolutionary everyday life in 1914-1916. Functions, sources, plots, consequences
Vladislav B. Aksenov
The article studies the functioning of mass rumors in the everyday life of rural and urban strata on the eve of the revolution of 1917. The author analyzes the intertextual nature of rumors, draws attention to the archetypal and religious layers of peasant rumors, the influence of fiction (fantasy, spy detective and religious-mystical drama) on the rumors of the educated strata, as well as the connection of rumors with historical facts. The study notes the variety of social functions of rumors in society and emphasizes the fact that rumors record the emotional state of society and thus act as an important source for the study of public sentiment. V.B. Aksenov concludes that under the conditions of a crisis of trust between the authorities and the society, rumors become a political factor, forming mutually distorted images of the main political actors and predetermining erroneous strategies, which lead to the realization of initially absurd rumors, in which the function of rumors to “self-fulfill prophecy” is manifested.
Keywords: Rumorology, rumors, self-fulfilling prophecy, World War I, everyday life.
Антропологический поворот, способствовавший росту интереса к истории повседневности, ожидаемо вводит в исследовательский инструментарий историка руморологию - направление, изучающее функционирование слухов в обществе. Повседневность, представленная как материальным миром, институализированными структурами (дом, работа, учеба, досуг), так и проявляющаяся на уровне мышления, обнаруживает воздействие неформальной коммуникации - в первую очередь слухов. Однако изучение слухов актуально не только в рамках социальной истории: в период системных кризисов слухи вторгаются в мир политики, подчиняя ее эмоциям и даже предопределяя ее течение.
Массовые слухи В настоящей статье речь идет о массовых слухах, резонирующих с общественными настроениями и потому становящихся популярными в широких слоях населения. Как правило, массовые слухи возникают стихийно, под воздействием общественных страхов, в отличие от целенаправленно запускаемых в информационное пространство «уток», «фейков» и прочих форм дезинформации, носящих искусственный характер. Впрочем, сознательная локальная дезинформация может приобретать массовый статус и в дальнейшем развиваться стихийно, подчиняясь коллективному воображению. выполняют в обществе несколько важных функций. Главная из них - информационная. Слухи содержат актуальную информацию и делают ее массовой, доступной для многих. Другая функция - коммуникативная, когда значение имеет не сама информация, а развитие каналов, по которым она распространяется. Третья функция - алармистская, призванная обращать внимание власти и общества на проблемы, получающие в слухах массовое распространение. Четвертая функция - когнитивная: типичные сюжеты, встречающиеся в повторяющихся слухах, демонстрируют когнитивные схемы, механизмы, с помощью которых происходит разъяснение на понятном для необразованных или малообразованных слоев общества актуальных событий. Пятая и наименее очевидная функция - провидческая (часто слухи опережали события, иногда предопределяли их).
Первые научные исследования слухов делали акцент на искажении в них первоначальной информации Stern W. Zur Psychologie der Aussage. Experimentelle Untersuchungen uber Erinnerungstreue. Zeitschrift fur die gesamte Strafechtswissenschaft. Vol. 22. Cahier 2/3, 1902.. Со временем исследователи слухов перестали ограничивать их роль исключительно функцией передачи информации, обращая внимание на то, что слухи отражают психологическое состояние социума. Г. Олпорт и Л. Постман показали, что функционирование слуха предполагает три действия: «выравнивание» (исключение малозначимых, лишних деталей), «обострение» (концентрация и выделение общественно важных деталей) и «ассимиляция» (искажение информации в результате подсознательной интерпретации) [Allport, Postman 1947, p. 75].
В 1944 г. Р. Кнапп в «Психологии слухов» отметил такую их важную функцию, как выражение эмоциональных потребностей общества [Knapp 1944]. Тем самым слухи оказываются неким эмоциональным зеркалом социума, и в этом смысле их массовое распространение можно определить как «постправду»: ситуацию, в которой объективные факты менее важны для формирования общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям Термин «постправда» получил развитие благодаря публикации в 1992 г. эссе Стива Тесича «Правительство лжи», в котором на примере «Уотергейтского», «Ирангейтского» и «Ирако-Кувейтского» кризисов проиллюстрировал тезис о том, что ложь американского правительства в этих случаях опиралась на желание самого общества быть обманутым во имя психологического комфорта (чувства национального самоуважения). Тем самым массовое сознание отторгало правду, предпочитая ей пропа-гандистские мифы [Tesich 1992]. Оксфордский словарь английского язы-ка назвал «постправду» словом года в 2016 г.. В работах Т. Шибутани акцент с качественно-содержательной стороны слухов смещается в сторону их коммуникативных характеристик, тем самым определение слухов выходит за рамки оппозиции «правда - ложь», превращает их в важный элемент социальных отношений [Shibutani 1966, p. 17].
В последние десятилетия руморологическое направление успешно развивается и в исторической науке. О.А. Гайлит насчитала 118 русскоязычных работ историков, вышедших в 19952017 гг., в которых предметом исследования стали слухи в XIX- XX вв. [Гайлит 2018]. Особое внимание уделяется кризисному периоду 1914-1918 гг. [Колоницкий 2010; Булдаков, Леонтьева 2015; Аксенов 2020]. В 1999 г. Б.И. Колоницкий исследует отражение процесса десакрализации монархии в политических слухах в годы Первой мировой войны, еще раньше, в 1997 г., В.П. Булдаков показывает роль слухов в революционном насилии 1917 г. [Колоницкий 1999; Булдаков 1997]. В 1997 г. В.В. Кабанов одним из первых акцентировал внимание на роли слухов о недостатке хлеба в событиях 23 февраля 1917 г., также он предпринял попытку классификации слухов исходя из их роли в обществе, выполняемых функций Кабанов В.В. Источниковедение истории советского общества: Курс лекций. М., 1997.. Так, было предложено делить слухи на причины и катализаторы событий, «слухи-формулы», передававшие массовое представление о функционировании какого-то явления, «слухи-легенды», оставшиеся в исторической памяти народа. В качестве другого варианта классификации Кабанов предлагал деление на «оптимистические» и «пессимистические», а также «сбывшиеся» и «несбывшиеся». И.В. Побережников в отдельную группу выделяет слухи, обращенные в будущее (предсказательные), дополняя их эмоциональной классификацией (слух-мечта, слух-пугало) [Побережников 1995, с. 59]. Эта особенность слухов нуждается в отдельном пояснении.
Массовые слухи демонстрировали способность массового сознания предчувствовать и предугадывать развитие событий даже в ситуации общественно-политического хаоса тогда, когда сильны ощущения «конца истории» (например, о «красном» и «белом» терроре в ноябре 1916 г., тогда же - о неизбежности революции в 1917 г., летом-осенью 1917 г. - о предопределенности «Корниловского мятежа» и большевистского переворота и т. д.). Чувственно-эмоциональная природа слухов предопределяет их чуткость к внешним процессам и в некоторых случаях оказывается более эффективной в плане прогнозирования, чем попытки рационального анализа. Вместе с тем нельзя отрицать и того, что стихийно распространявшиеся слухи сами могли стать неким сигналом к действию, предопределить ту или иную развязку.
Найти объяснения прогностических способностей слухов можно в философско-социологической теории. К. Поппер, критикуя историцизм, использовал понятие «Эдипов эффект» - «влияние предсказания на предсказанное событие (или, шире, влияние информации на ситуацию, к которой эта информация относится); причем несущественно, направлено ли это влияние на осуществление или на предотвращение предсказанного события» [Поппер 1992]. Еще раньше У. и Д. Томас в 1928 г. объяснили похожий феномен тем, что события конструируются представлениями людей о них: «Если люди считают ситуации реальными, то они оказываются реальными по последствиям» [Thomas 1928, pp. 571-572]. На основе «теоремы Томаса» Р. Мертон разработал теорию «самоосуществляющегося пророчества» (“the self-fulfilling prophecy”), согласно которой ложное предсказание, кажущееся современникам истинным, будет влиять на поведение людей так, что их действия сами приведут к исполнению этого предсказания [Merton 1968, p. 477]. В близком значении В.П. Булдаков выдвинул оригинальную концепцию «хроники заранее объявленной революции» (оммаж Г. Маркесу), согласно которой слухи подготовили массовое сознание к идее неизбежности революции, тем самым запрограммировав общество на нее [Булдаков 2018].
Пространство слухов интертекстуально. Отчасти это связано с тем, что стимулами для их возникновения и распространения могут выступать как внешние факторы повседневной, политической жизни, так и некие внутренние архетипы, поднимающиеся в кризисные времена из глубин подсознания. Однако в их основе часто лежит некий исторический факт, подлинное событие, подвергшееся воздействию коллективного воображения. Так, например, начало Первой мировой войны породило в народе различные объяснения ее причин. Одни крестьяне утверждали, что война затеяна для того, чтобы истребить народ и не наделять его землей, другие придумывали менее рациональные объяснения, создавали сказочный нарратив. Среди слухов последнего, нарративного типа можно привести «сватовскую» версию начала войны, в которой австрийский наследник престола Франц Фердинанд приехал в Россию свататься к царевне Ольге Николаевне, но затем обманул ее. В ответ оскорбленные русские министры организовали убийство герцога РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 211, 426.. При всей абсурдности версии о сватовстве 51-летнего Франца Фердинанда, состоявшего к тому же в официальном морганатическом браке с чешской графиней, нельзя не вспомнить историю сватовства к княжне Ольге Николаевне наследного принца Румынии Карола, приехавшего в начале 1914 г. с этой целью в Петербург. В мае начали распространяться слухи о предстоящей свадьбе Карола и Ольги, однако по вине русской стороны помолвка не состоялась. Связав неудавшуюся помолвку Карола и Ольги с начавшейся вскоре войной, поменяв действующих лиц и роли сторон в этой истории, народная молва создала доступную и удобную для понимания в деревенской среде версию.
Архетипический пласт слухов обнаруживается в демонизации российских императриц. Так, например, когда с весны 1915 г. начинается «сахарный голод», рождается слух о том, что весь сахар отправляет в Германию императрица-шпионка (Александра Федоровна в представлениях городских слоев, Мария Федоровна - сельских). Здесь мы наблюдаем в первую очередь повседневный стимул слуха. Однако общее недоверие к императрицам поднималось из архетипического уровня, главным аргументом их предательства выступало утверждение, что они «плачут, когда бьют немцев, и смеются, когда убивают наших», что уходит корнями в мифологические описания природы дьявола. В этой же группе находятся эсхатологические слухи о том, что Николай II - Антихрист, являвшиеся продолжением старообрядческой традиции, а также слухи о «подменном царе». Так, крестьянин Тверской губернии Никита Брюнгин 19 апреля 1915 г. заявил, что «государя императора у нас нет уж четыре года и за него у нас кто-то там правит» Там же. Л. 99 об. - 100.. В августе 1915 г. крестьянин Вятской губернии Иван Машковцев рассказывал своим односельчанам: «У нас Николка сбежал; у нашей державы есть три подземельных хода в Германию и один из дворца, быть может туда уехал на автомобиле» Там же. Л. 261 об. - 262..
Некоторые слухи, оперировавшие архетипическими образами, настолько укоренялись в массовом сознании, что превращались в городские легенды. Одним из ярких примеров стал появившийся в 1917 г. слух о «черных авто», сохранявшийся в разных вариациях на протяжении всего ХХ и даже начала XXI в. («черная маруся», «черный воронок», «черная волга») [Аксенов 2017].
Архетипические слухи-мифемы в большей степени были характерны для необразованных слоев империи, однако усиливавшийся на протяжении Первой мировой войны социально-политический кризис, снижавший доверие к официальной информации и в целом к печатному слову, не без помощи цензурной политики властей способствовал архаизации сознания образованных слоев и проникновению в городскую среду деревенских слухов. Летом 1915 г. Л.А. Тихомиров записал в дневнике произошедший на рынке разговор: «Вот, например, толкуют бабы, крестьянки, привезшие на продажу всякие продукты. Она громко говорит, что везде во власти изменники. На возражение, что не нужно верить этому вздору, - она говорит: “Какой там вздор, царица чуть не каждый день посылает в Германию поезда с припасами; немцы и кормятся на наш счет, и побеждают нас”. Напрасны возражения, что это нелепость, и что физически невозможно посылать поезда... баба отвечает: “Ну уж там они найдут, как посылать”. Ей говорят, неужто она, дура, не понимает, что Государь ничего подобного не допустит? Она отвечает: “Что говорить о Царе, его уже давно нет в России”. - “Да куда же он девался?” - “Известно, в Германию уехал”. - “Да, глупая баба, разве Царь может отдать свое царство немцам?” - Она с апломбом отвечает: “Да ведь он уехал на время - только переждать войну”. Кто распространяет такие чудовищные бессмыслицы? Это вопрос неважный. Могут распространять не только наши революционеры, но даже сами немцы. Но дело не в том, что распространяют, а в том, что верят» Дневник Л.А. Тихомирова: 1915-1917 гг. М., 2008. С. 95-96.. Показательно, что Тихомиров сам подвергался влиянию этих слухов, снижавших рационально-аналитическое восприятие событий. Так, пересказывая поступавшие из деревни абсурдные истории о том, как немецкие шпионы на велосипедах разъезжают по деревням и отравляют колодцы холерными вибрионами, а крестьяне, пускавшиеся на лошадях в погоню за велосипедистами, не могли догнать неуловимых врагов, он замечал в дневнике: «Что тут правда - не знаю» Там же. С. 85..
Если в деревенском пространстве слухов обнаруживается роль сказочной традиции, то в городском пространстве - беллетристики, в том числе фантастики, которая на рубеже XIX-XX вв. предсказывала большую европейскую войну. Современные исследователи обращают внимание на то, что художественная литература начала ХХ в. становилась фактором невротизации городского социума и даже провоцировала ресентимент в массовом сознании [Булдаков 2022; Аксенов 2023]. Художественные образы помогали визуализировать актуальные страхи. В этом отношении интерес вызывают зафиксированные в источниках сновидения, возникающие во время обработки мозгом дневного опыта, в том числе актуальных и не всегда отрефлексированных переживаний. Так, показателен сон, приснившийся археологу В.А. Городцову, который он записал в своем дневнике 12 сентября 1914 г. В этом сне причудливо переплелись сюжеты научной фантастики (чувствуется влияние романа Ж. Верна «Пятьсот миллионов бегумы», в котором описывалось противостояние свободного города Франсевилля и милитаризированного Сталеграда), открытия в области естественных наук, современная международная ситуация и собственные подсознательные страхи автора. Во сне происходило решающее сражение между армией Вильгельма II и защитниками города Новомир. Главный герой, желая получше рассмотреть битву, поднялся со своим дедушкой в небо на аэроплане и увидел, как наступавшая неприятельская армия оказалась вдруг парализованной пущенными из лаборатории Новомира токами Городцов В.А. Дневники ученого: 1914-1918: В 2 кн. Кн. 1. М., 2019. С. 98..