Кроме Ж. Верна воображение читателей потрясали картины, созданные его современником - писателем-художником А. Робидой. В романе «Война в ХХ веке» была описана высокотехнологичная война, образы которой стали результатом известий о новейших научных экспериментах и слухов об успехах и неудачах ученых. Так, страхи перед опытами биологов, медиков, подсказали писателю сюжет о разработке бактериологического оружия, а популярность эзотерических теорий, коими увлекались даже известные физики, заставляла фантазировать об отрядах боевых медиумов-экстрасенсов. Последние фигурировали в столичных шпионских слухах 1914-1916 гг., причем одним из экстрасенсов-шпионов считали Г. Распутина, который якобы вместе с шайкой немецких агентов подчинил своей воле разум императора и императрицы. О магнетизме Распутина говорили в разных сферах. Князь Ф. Юсупов уверял, что «лицо с такой магнетической силой, как Распутин, появляется раз в тысячу лет» Дневник члена Государственной Думы В.М. Пуришкевича. Рига, 1924. С. 135..
Массовое распространение мистицизма с началом Первой мировой войны способствовало популярности подобных тем.
Разрекламированные беллетристикой фантастические способы воздействия на человека таинственных лучей (рентгеновских, лазерных, радиоволн и проч.) с целью убийства, внушения мыслей на расстоянии порождали слухи о деятельности в России шпионов-изобретателей. Так, в Департамент полиции стали поступать анонимные доносы на проживавшую в Петрограде на Васильевском острове семью пастора Г. Пенгу. Якобы все члены семьи были шпионами, а сын к тому же изобретателем, который придумал аппарат, позволявший «видеть сквозь стены на далекое расстояние. Посредством своего аппарата он похитил много изобретений, а настоящих изобретателей тайком умертвил на расстоянии. При помощи новых изобретений можно гипнотизировать на расстоянии, распространять болезни, умертвить кого угодно» ГА РФ. Ф. 102. ДП-ООО. П. 245. Д. 33. Т. 2. Л. 65.. Проведенное расследование установило, что доносы писал отставной коллежский секретарь Р.М. Сальман, который оказался душевнобольным, однако распространяемые им истории резонировали с массовыми страхами, и пространство слухов (равно как сюжеты доносов) демонстрировало невротизацию обывателей и иррационализацию общественных настроений.
Горожане, поражаясь наплыву абсурдных сплетен, тщетно пытались понять, откуда они берутся, и предполагали существование таинственных «фабрик слухов», организованных внутренними врагами (немецкими шпионами и революционерами). Не в силах их локализовать, современники в конце концов смещали акцент с поиска тайных распространителей на поиск причин их массовой популярности: «Кто распространяет такие чудовищные бессмыслицы? Это вопрос неважный. Могут распространять не только наши революционеры, но даже сами немцы. Но дело не в этом, что распространяют, а в том, что верят...» Дневник Л.А. Тихомирова. С. 96..
Слухи пугали официальных лиц не только тем, что они дискредитировали власть, становились стимулами политических протестов, но и тем, что провоцировали социальное насилие. По мере ухудшения продовольственного снабжения городов, инфляции в разных частях империи вспыхивали продовольственные погромы, в ряде случаев приобретавшие этнический характер. Наиболее масштабным и резонансным стал московский погром, начавшийся 26 мая 1915 г. с беспорядков, устроенных на Тверской женщинами-солдатками. Они собрались у Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны в надежде получить работу (шитье для армии), но распространился слух, что заказов не будет, «потому что “немка” великая княгиня отдала все заказы немецкой фабрике “Мандль”» (следует заметить, что заказы действительно были переданы бывшей австрийской фирме «Мандль», которая была преобразована в акционерное общество во главе с графом Татищевым, но по решению не великой княгини, а интендантского ведомства Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 563.). В итоге женщины попытались штурмом взять здание Комитета, но были разогнаны полицией. К другим слухам-стимулам майского погрома следует отнести ксенофобские страхи о том, что немцы организовали взрывы на военных складах, а также что вредители отравили питьевую воду на Прохоровской мануфактуре, где было зарегистрировано тридцать случаев отравления рабочих Краузе Ф. Письма с Первой мировой (1914-1917). СПб., 2017. С. 173 (примеч.)..
8 апреля 1916 г. московский градоначальник напомнил обывателям о существующей ответственности за распространение слухов: «В последнее время в городе все больше распространяются слухи о каких-то готовящихся избиениях или погромах то поляков, то евреев, то просто людей состоятельных и разносе магазинов... напоминаю, что распространение ложных слухов, возбуждающих тревогу в населении, обязательным постановлением командующего войсками Московского военного округа карается заключением в тюрьме на срок до 3 месяцев или денежным штрафом до 3000 рублей» Дневник Л.А.Тихомирова... С. 218.. Но угрозы не помогали, так как слухи распространялись стихийно.
Местами концентрации и последующего распространения слухов становились постоянные скопления людей. В деревне слухи рождались и распространялись в полях во время перерывов сельскохозяйственных работ, в очередях на мельницах во время ожидания помола, в крестьянских избах во время празднования важных событий, в чайных лавках, на сельских сходах и проч. В условиях действующего «сухого закона» возросло досуговое значение чайных лавок, в которых собирались крестьяне не только с целью употребить запрещенный к продаже алкоголь, но и обсудить последние известия. Устраивались совместные чтения газет с их комментированием. В октябре 1915 г. начальнику Воронежского губернского жандармского управления поступило заявление о том, что в селе Мечетке Бобровского уезда местные крестьяне регулярно собираются в чайной лавке, читают газетные статьи и телеграммы, которые «сопровождаются разными насмешками по отношению высшего начальства и по поводу войны» ГА РФ. Ф. 102. ДП-ОО. Оп. 245. Д. 33. Т. 4. Л. 436..
В городах местами концентрации слухов становились очереди, рынки, трактиры, государственные и общественные учреждения, а также аристократические клубы. Исследователи указывают на роль светских, в первую очередь правомонархических, салонов в распространении слухов [Стогов 2007; Розенталь 2011]. Л.А. Тихомиров причислял к «правящим силам» Императорский Яхт-клуб, ставя его выше правительства и Думы, подчеркивая его влияние «в придворных сферах» См.: Дневник Л.А. Тихомирова... С. 111.. Министерство внутренних дел интересовалось содержанием «клубных разговоров», хотя последние и характеризовались информаторами как басни См.: Донесения Л.К. Куманина из Министерского павильона Госу-дарственной думы, декабрь 1911 - февраль 1917 г. // Вопросы истории. 1999. № 7. С. 8.. Однако следует учитывать специфику аристократических сплетен, которые редко становились достоянием широких народных слоев.
Великий князь Андрей Владимирович считал, что в городах и местечках, где располагались штабы, именно штаб был «исходной точкой» слухов См.: Дневники, воспоминания, письма великого князя Андрея Вла-димировича. М., 2018. С. 70.. Полковник А.Е. Снесарев, наоборот, считал, что «фабрики слухов» расположены в небольших провинциальных городках недалеко от линии фронта, где отдыхают офицеры и скапливается много подозрительных типов: «Здесь полный тыл, который представляет удивительную для моего глаза картину: карты, вино, женщины. Офицеров масса, и откуда только все они; типы все подозрительные, вероятно, из улизнувших с фронта. Здесь-то и плодится масса всяких слухов, растущих на этой благоприятной для них почве» Снесарев А.Е. Письма с фронта: 1914-1917. М., 2012. С. 60.. В качестве примера «штабного слуха» можно привести рассказ князя В.А. Оболенского, возглавлявшего лазарет от «Союза городов»: в одном из штабов Западного фронта его уверяли, что «немцы приспособили к разведочному делу собак и что эти собаки-шпионы рыщут между нашими войсками» Оболенский В.А. Моя жизнь и мои современники: Воспоминания: 1869-1920. Т. 2. М., 2017. С. 123. Вероятно, поводом к рождению этого слуха стали реальные факты использования немцами собак в качестве санитаров и курьеров..
Хотя термин «слух» этимологически связан с устной неофициальной информацией, тиражирование слухов происходило и посредством печати. Ряд газет, вне зависимости от своей политической направленности, заводил регулярные колонки «слухи и сплетни», в которых отражались общественные фобии. Страх перед «внутренним немцем» проявился в газетах уже в первые дни войны. Наиболее обсуждаемым в светских столичных кругах был растиражированный слух об аресте и казни за шпионаж графини М.Э. Клейнмихель - организовавшей в своем доме аристократический салон и устраивавшей костюмированные балы для ограниченного круга знати. А.И. Спиридович вспоминал, что салон Клейнмихель считали тайным логовом немецких шпионов См.: Спиридович А.И. Великая война и февральская революция: 1914-1917. Кн. 1. Нью-Йорк, 1960. С. 17.. Говорили, что накануне войны Клейнмихель передала германскому кайзеру в коробке из-под конфет план военной мобилизации, познакомившись с которым Вильгельм II объявил России войну. Газеты сообщали, что вместе с Клейнмихель был казнен бывший градоначальник Д.В. Драчевский (вероятно, поводом к слухам послужила его отставка в июле 1914 г. из-за растраты денежных средств). Со ссылкой на некоего жандармского полковника, присутствовавшего на казни, рассказывали, что графиня Клейнмихель «очень храбро умирала, в то время как Драчевский дрожал от страха и молил о пощаде» Клейнмихель М.Э. Из потонувшего мира: Мемуары. Берлин, 1923.. Эти истории не без любопытства читала в газетах 19 июля 1914 г. сама графиня, сидя на своей даче, а на следующий день во время высочайшего приема в Зимнем дворце обратила внимание, что генерал К.К. Максимович, завидев ее, «сделал такое изумленное лицо, будто перед ним стояло привидение».
Помимо «шпионских» историй и негативных слухов, основанных на общественных страхах, газеты распространяли и «позитивные» слухи, в которых воспевались успехи русской армии на фронте. Правда, по мере затягивания войны обыватели переставали им верить. Москвич Н.П. Окунев иронизировал в своем дневнике по поводу ура-патриотических публикаций прессы, рисовавших ситуацию на фронте в розовом свете: «Должен же я увековечить в своей летописи германского генерала Клука, сражающегося с французами и англичанами. О нем вот как с месяц пишут ежедневно: то он окружен, то разбит со своей армией, то он сдался, то он еще не сдался, но положение его критическое, то он бежит. Ну, одним словом, не было ни одного дня, когда бы этого бедного Клука не разбивали и не “пленяли”, но он, как видится, жив и постреливает себе в своих неприятелей» Окунев Н.П. В годы великих потрясений: Дневник московского обы-вателя: 1914-1924. М., 2020. С. 51..
С лета 1915 г. в общественном сознании произошла замена внешнего врага на врага внутреннего. Газеты сообщали о «темных силах». Как правило, под ними имелись в виду «внутренние немцы», но черносотенные издания, например «Земщина» Н.Е. Маркова-2, также акцент делали на еврейском вопросе, обвиняя иудеев в желании разрушить русские самодержавно-православные устои. С этой целью обращалось внимание на различные проявления кризиса повседневности. В частности, когда летом-осенью 1915 г. в столице обнаружился недостаток разменной медной и серебряной монеты (известный как «медный» или «разменный голод»), родилась версия, что все монеты были собраны евреями то ли с целью переправки их в Германию, то ли сохранения до лучших времен. Антисемитизм сочетался с фобиями перед учеными. Появлялись слухи о врачах-вредителях, которые якобы ампутируют без надобности конечности легкораненых русских воинов. В национальных окраинах империи обострялись местные этнические конфликты и появлялись характерные этнофобические сюжеты слухов. В нелояльности подозревали поляков, финнов, прибалтов, татар, кавказцев, персов и другие народы, которым приписывали всевозможные заговоры в интересах неприятеля.
Историк и издатель С.П. Мельгунов во время выступления в московском обществе деятелей периодической печати 28 февраля 1916 г. говорил: «Наша печать за самым малым исключением повинна в тяжком грехе распространения тенденциозных сведений, нервирующих русское общество, культивирующих напряженную атмосферу шовинистической вражды, при которой теряется самообладание и способность критически относиться к окружающим явлениям» Мельгунов С.П. О современных литературных нравах. М., 1916. С. 65.. С этим были согласны и в Совете министров, причем ответственность возлагали как на правые, так и «левые» издания. На секретном заседании Совета министров 16 августа 1915 г. министр внутренних дел кн. Н.Б. Щербатов и государственный контролер П.А. Харитонов признавали, что «“Земщина” и “Русское знамя” вредят не меньше разных “Дней”, “Ранних утр” и т. п. органов» Яхонтов А.Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля - 2 сентября 1915 г.) // Архив русской революции. Т. 18. Берлин, 1926. С. 76. В первоначальных записях А.Н. Яхонтова фраза П.А. Харитонова была лаконичнее: «“Земщина” и “Русское знамя” раздражают» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А.Н. Яхонтова. СПб., 1999. С. 223).. Министр иностранных дел С.Д. Сазонов крайне вредными считал суворинские «Новое» и «Вечернее время», предлагая их «прихлопнуть», однако Харитонов сообщал, что эти две газеты «неприкасаемые», так как находятся под особым покровительством Ставки. Главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин предлагал нанести удар по желтой прессе: петроградской и московской «Копейкам» См.: Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны... С. 217.. В августе 1915 г. во время всеподданнейшего доклада А.В. Кривошеина император «выражал неудовольствие по поводу резкого тона газет и вмешательства их в неподлежащие сферы» Яхонтов А.Н. Указ. соч. С. 75.. Как следствие министры обсуждали закрытие крайне правых и крайне левых газет с целью устрашения издателей, а также возможности по ужесточению цензуры, игнорируя тот факт, что именно последняя подстегивала фантазию газетчиков. Не желая допускать независимость «четвертой ветви власти», министры обвиняли всю прессу в «распространении слухов в заведомо агитационных целях». «Особенно надо обратить внимание на статьи, которыми в обществе возбуждаются неосновательные надежды и ожидания. Здесь вранье с расчетом - оповестить, а потом свалить на правительство или, еще хуже, на влияния», - возмущался министр юстиции А.А. Хвостов Там же..
Разбор основных сюжетов пессимистических политических слухов и их появления в столичном обществе позволяет представить динамику массовых настроений городских слоев. Всего можно выделить 55 распространенных сюжетов, которые относятся к семи общим группам: слухи о царской семье; об измене генералов и членов правительства; о тайной деятельности шпионов; о заговорах и приближающейся революции; ситуация на фронте; «распутиниада»; бытовые проблемы. При этом по всем группам прослеживаются сквозные мотивы: шпиономания и формы ксенофобии, эсхатологические предчувствия, предчувствия революции. Развитие общественных настроений позволяет связать отдельные городские слухи в единый нарратив. Так, например, можно реконструировать представления обывателей о политической эволюции России сквозь призму августейших семейных отношений: Александра Федоровна, занявшись шпионской деятельностью, изолирует Николая II от генералов и министров, добивается того, что император ее назначает регентом, настраивает мужа против Государственной думы, однако когда царь узнает о ее адюльтере с Распутиным, он разводится с царицей, отправляет ее в монастырь и передает Думе часть своей власти (а верховным главнокомандующим делает Брусилова). В этом нарративе можно расставить акценты в соответствии с наиболее популярными жанрами беллетристики: шпионского детектива (основоположником которого в России считался сын «бабушки русской революции» Н.Н. Брешко-Брешковский, эксплуатировавший в своих произведениях массовые слухи и общественные страхи периода Первой мировой войны) и декадентско-мистической драмы, влияние которой обнаруживается на творчестве многих именитых литераторов начала ХХ в., например Л. Андреева. В первом случае общий сюжет разбавляется техническими деталями (использование шпионских радиостанций, попытки воздействия на разум врагов с помощью радиолучей), посредничеством светских дам М. Клейнмихель, М. Васильчиковой, М. Мекленбург-Шверинской, формировавших шпионские сети; во втором случае, учитывая слухи об успехах Распутина в оккультных таинствах, «темные силы» представлялись не агентами германского генштаба, а посланниками самого дьявола.
Слухи деревенской среды складываются в сказочный нарратив, который можно реконструировать, отталкиваясь от изученной В.Я. Проппом морфологической структуры волшебной сказки [Пропп 1998]. Помимо царя с царицей здесь фигурируют три дочери (вероятно, по причине малолетства не упоминаются Анастасия и Алексей или ввиду известности портрета императорской семьи с тремя царевнами). Завязкой сказочного конфликта становилось неудавшееся сватовство. Упоминание в крестьянском дискурсе «министров-сволочей», которые куда-то ездили, после чего началась война, позволяет интерпретировать данный сюжет в качестве важного морфологического элемента сказки - козней антигероя. Этот антигерой, находящийся при дворе и манипулирующий императором, соответствует сказочному «ложному герою». Часто в сказках роль ложного героя отводится злой мачехе, однако встречаются варианты, когда и родные родители выступают отрицательными персонажами и стараются сгубить своих детей. При отсутствии в семье российского императора мачехи ее сказочная роль переходит к императрице-матери Марии Федоровне или императрице-супруге Александре Федоровне. Антагонисты, по мнению крестьян, либо шпионили в пользу Германии, либо вели дискредитирующий царскую династию распутный образ жизни (прикидываясь сестрой милосердия, царица вывозит своих дочерей из дворца и развращает их). Царь-дурак, лежащий на печи и не видящий того, что творят под его носом ложные герои, наделяется отрицательными характеристиками и, по логике сказочного нарратива, должен быть либо изгнан (слухи о бегстве по подземному ходу), либо убит (слухи о покушениях). Третьим обобщающим вариантом окончания сказочной роли Николая выступает его ослепление, семантически связанное со смертью и попаданием в ад. Правда, в других вариантах этого сказочного дискурса царь выступал главным антигероем (слухи о том, что Николай - это царь-Ирод, Антихрист), отправлявшим своего слугу на смертельные испытания. В сказках этот сюжет также заканчивался победой простоватого Иванушки-дурачка над злым царем [Аксенов 2014]. Сравнение городских и деревенских руморологических нарративов обнаруживает противопоставление образов августейших особ. Так, императрица, считавшаяся крестьянами распутной, в городском фольклоре становится сумасшедшей, а Николай II, представляемый крестьянами в образе алкоголика, в городе превращается в наркомана.