Теорию Л. Н. Гумилева многие критики считают обусловленной его жизненным опытом. И в первую очередь отмечается влияние тюремного заключения. Лев Клейн пишет о Л. Н. Гумилеве: «Трижды, начиная с 17-летнего возраста, его научные поиски сменялись годами тюрьмы, лагеря и пыток. Это очень грустная, очень несправедливая истина, но такие вещи не проходят бесследно» (Клейн 1992). Л. Н. Гумилев общался с сокамерниками, рассказывал им разные истории, излагал свои идеи, а поскольку слушатели были весьма специфичны, то рассказчику приходилось подыскивать понятные слова, избирать привычные для них обороты, а также ориентироваться на психологию слушателей, на их представления о мире. Как отмечает Л. Клейн, этот опыт, к сожалению, прочно отпечатался в его собственной психике, закрепился, сказался на творчестве.
Сам Лев Николаевич приводит примеры из личного лагерного опыта. Например, отстаивая идею о том, что человек видит себя всегда внутри какой-то этнической общности, он говорит: «Конечно, пребывание в сибирском лагере можно назвать крайним случаем “уравниловки”. На всех заключенных одинаковые шапки, ватники, брюки и валенки. Казалось бы, серая, безликая масса - и только. Но даже в этих условиях постоянно ощущалось этническое своеобразие каждого человека <…> Каждый на вопрос: “Кто ты?” - ответит: “русский”, “француз”, “латыш”, “китаец”, “грузин” и т. д., не задумавшись ни на минуту» (цит. по: Корни… 1998).
Комплекс научных идей, которые Л. Н. Гумилев впоследствии развивал, сформировался во многом именно в лагерные годы. В дальнейшем эти идеи кардинально не менялись, так как оказались для их автора жизненно значимыми. Он вымносил их в лагере, и именно они во многом помогли ему там выжить. И хотя в дальнейшем критики указывали Гумилеву на ошибки с высоты уже нового времени, ученый не соглашался с ними, так как был привязан к своим более ранним идеям, относящимся ко времени зарождения теории этногенеза.
В период своей активной научной деятельности Л. Н. Гумилев находился в условиях советской действительности, и хотя в Европе уже распространялись неклассические и постнеклассические теории, у него были жестко заданные государством рамки единственно верной истины. И коллеги-современники, критиковавшие его, тоже исходили именно из классических построений. Сейчас наука находится на другом этапе развития, который характеризуется менее жесткими рамками теорий, допускает различные интерпретации и бульшую свободу мышления. При таком ракурсе концепция Л. Н. Гумилева может быть рассмотрена принципиально иначе.
Стоит еще раз отметить, что жизненный путь повлиял не только на развитие теории Л. Н. Гумилева, но и на его популярность. Трагичный жизненный опыт лишь подогревал интерес к его персоне. Как отмечает Л. Клейн, одна из причин его популярности кроется в его заслуженном ореоле страдальца и мученика, сподвижника и фанатика идеи, в том, что он является сыном любимых народом поэтов, тоже гонимых.
Конечно, сейчас вряд ли кто скажет об абсолютной беспристрастности ученого, ее, по сути, невозможно достичь, и, казалось бы, говорить о жизненном пути не стоит, но только не в случае с Л. Н. Гумилевым, так как это дает возможность лучше понять саму его концепцию. В случае же с Э. С. Кульпиным такой значимой и трагичной истории в его жизни, способной кардинальным образом поменять его мировоззрение, убедить его в какой-то теории, не было.
Важную роль в признании теории играют и личные отношения ее автора. Л. Н. Гумилев именовал себя гением, а, по мнению В. А. Шнирельмана, личные обиды на гуманитариев заставляли его уходить в глухую оппозицию и искать себе иную, более благодарную аудиторию в лице естественнонаучной интеллигенции (Шнирельман 2006: 9). Вспоминая защиту своей первой диссертации, Лев Николаевич гордился: «Это было для меня совершеннейшее торжество, потому что с этими академическими деятелями я устроил избиение младенцев, играя при этом роль царя Ирода» (Гумилев 2003: 12).
Портило взаимоотношения с коллегами также то, что на критику в свой адрес Л. Н. Гумилев реагировал отрицательно, а подчас даже грубо. Не признавая ошибочность своих суждений, он редко отказывался от полюбившихся идей, даже если они входили в противоречие с фактами. Он отстаивал свою концепцию и свои методы уверенно, аргументированно, иногда совсем не прислушиваясь к советам своих коллег. Видимо, именно это так и злило ученых, несмотря на то, что неопровержимость теории этногенеза Л. Н. Гумилевым никогда открыто не утверждалась. Так или иначе, принятие или непринятие концепции в научных кругах и является отражением ее научности или ненаучности. А основываются ученые при этом не только на формальном соответствии требованиям, предъявляемым к научным теориям.
Лев Николаевич не сомневался в том, что его теория верна, а тех, кто не признавал ее, считал непонимающими людьми, которые в силу различных обстоятельств не могут признать «очевидную истину». Ошибок за собой он признавать не хотел, разве что в крайних случаях и в мелких деталях. Так, на вопрос интервьюера о том, приходилось ли ему ошибаться, он ответил: «Да, приходилось. Один раз я сделал неверный арифметический расчет поля боя гуннов с китайцами. Ошибся на ноль. Я плохо считаю. Был такой случай. Затем у меня произошла одна полуошибка, когда я не учел двух караванных переходов из Китая в Персию. Ориентировался на один, а мог быть и второй, но я о нем не сказал. Да, еще одну ошибку я допустил, на которую указал академик Рыбаков. Я однажды неточно написал дату, когда была сожжена Настасья - жена Ярослава» (Искать… 1990: 76). Однако эти ошибки, как он был убежден, не затрагивают его теорию непосредственно, саму теорию он не считал сколько-нибудь неточной.
Ученым сложно признать, что их теория не аксиоматична, что со временем она может перестать быть истинной. Ключ кроется, по всей видимости, в некой скромности авторов, которой Лев Николаевич не обладал. Нужно не претендовать на абсолютную истину, а показывать рамки: где и когда она является истиной, место ее применения.
М. А. Гурковский отметил, что за учеными, которые создают обобщающие работы, следуют «мелочеведы», которые исправляют частные ошибки, неизбежно возникающие, так как нельзя написать большую работу, вникнув во все мелочи (цит. по: В Государственном… 1962: 206). Именно к таким обобщающим ученым можно отнести и Льва Гумилева. За ним исправляли ошибки и уточняли детали, его работа с источниками вызывала недопонимание, а критики обвиняли его в необоснованности суждений и внутренней противоречивости концепции. Сторонники же, напротив, говорили о его большом вкладе в науку. Пожалуй, единственное, в чем были солидарны и противники, и сторонники Гумилева, - это признание великолепного стиля и языка, которым писал Лев Николаевич, его литературного таланта. Его подчас приписывали больше к прозаикам и историческим романистам, нежели к ученым. Так, например, востоковед Ю. А. Заднепровский, который также участвовал в дискуссии вокруг «Хунну», характеризовал книгу Л. Н. Гумилева как историческую повесть, имеющую не исследовательский, а беллетристический характер (Там же: 209), а М. П. Петров интересно характеризует описанное Л. Н. Гумилевым уничтожение хуннского этноса: «…эта коллизия столь красочно описана <…> что со страниц его книги словно текут потоки крови» (Петров 1976: 153).
Л. С. Васильев отмечает, что работы Л. Н. Гумилева интересны, и «это, пожалуй, первое и важнейшее, что необходимо о них сказать и что по достоинству оценил читатель» (Васильев 1976: 154). Л. Н. Гумилев придавал столь большое значение задаче добиться заинтересованности читателя осознанно, с конкретной целью: «Я не случайно стремлюсь писать свои книги таким же языком, которым мои студенты разговаривают на улице. Кстати, только благодаря этому я достигаю внимания слушателей и на своих лекциях. Я вполне могу говорить академическим жаргоном. Люди поспят, поспят, да и уйдут. Я могу говорить классическим языком. Я достаточно образован. Но, простите, студентам будет очень скучно. Они не захотят слушать» (Искать… 1990: 74).
Конечно, книги, статьи, лекции человека с таким литературным талантом привлекали еще больший интерес. Стоит признать невероятный вклад Л. Н. Гумилева в изменение отношения широкой публики к историческим исследованиям, к истории в целом: научные исторические работы стали с интересом читаться и далекими от исторической науки людьми. Однако даже это литературное достоинство рассматривалось некоторыми как нечто неуместное для научной работы (цит. по: В Государственном… 1962: 210). Стиль Гумилева не вписывался в «принятый» стиль научных исторических трудов. Как пишет М. А. Бойцов, этот стиль начинает напоминать голоса дикторов советского радио, сложилось неверное убеждение, что «серьезное» историческое произведение обязательно должно быть скучным, а нескучное произведение не может быть серьезным (Бойцов 1999: 37-38). Не все разделяют это суждение, но его влияние существенно.
Многие авторы считали концепцию Л. Н. Гумилева обусловленной его антисемитскими взглядами. К этому вопросу обращались И. М. Дьяконов (1992: 225-228), В. А. Кореняко (2006: 22-35), В. А. Шнирельман (2006: 8-21), Л. Клейн (1992). Волну критики вызвали его работы по истории Хазарии, в которых он, в частности, утверждает, что хазары были могучим народом, жившим в низовьях Волги, исповедовавшим иудейскую веру (см., например: Гумилев 2001а: 223). Тем не менее он также пишет, что неверно думать, будто хазары были обращены в иудейскую веру. В ту пору это было невозможно, ибо иудаизм - культ генотеистический, а не прозелитический, и редкие новообращенные считались «проказой Израиля» (Там же). Он называет союз хазар и евреев симбиозом, при котором сын хазарина и еврейки сохранял все права хазарского рода и мог быть принят в общину. Представители смешанных браков и создали хазарскую иудейскую общину (Там же). В целом, оценочных заявлений в работах Л. Н. Гумилева мало, тем не менее в статье «Зигзаг истории» он пишет, цитируя Н. В. Пигулевскую: «Не имея возможности перегнать живой товар через Сирийскую пустыню без больших потерь, персидские воины охотно распродавали рабов и рабынь. “Иудеи же, из-за своей вражды, покупали их по дешевой цене и убивали их”» (Он же 2001б: 270).
И. М. Дьяконов упрекает автора в том, что когда он рассматривает этнос как процесс, как нечто движущееся, меняющееся, еврейство у него тем не менее имеет черты неизменные при любых обстоятельствах и во все времена. Особенно странно выглядит неосновательно приписываемое иудеям «тайное учение». Спорит с отождествлением хазар с иудеями или евреями и постулирование некой «Иудео-Хазарии» (Дьяконов 1992: 225-228).
В. А. Кореняко также считает, что иудаизация Хазарии не подтверждается археологически. Археологические памятники, которые можно связать с евреями и иудаизмом, обнаружены лишь на западной окраине каганата - в Крыму и на Таманском полуострове. На основной территории Хазарии их нет. Данное противоречие заставляет усомниться в том, что евреи или иные представители иудаизма играли в Хазарии ту видную и роковую роль, которую им отводит Л. H. Гумилев (Кореняко 2006: 23-24).
В личных взаимоотношениях Лев Николаевич, несмотря на репутацию антисемита, тем не менее этого не проявлял. У него было много знакомых-евреев. Дольше и ближе всех Льва Николаевича знала литературовед Э. Г. Герштейн. Характер их отношений вполне откровенно обрисован в ее мемуарах «Лишняя любовь». И, по мнению В. А. Кореняко, лишь одно из высказываний Гумилева, приведенных Герштейн, можно определить как антисемитское, да и то весьма условно (Там же: 24). И в целом антисемитизм Л. Н. Гумилева если и был, то оставался вполне управляемым и проявлялся ситуативно, то есть имел самую распространенную и банальную форму (Там же: 25).
Более радикальную позицию по этому вопросу занимает В. А. Шнирельман. Он говорит, что Л. Н. Гумилев широко привлекал выдержанные в антисемитских тонах рассуждения некоторых европейских авторов конца XIX - начала XX в., с симпатией цитировал известного немецкого экономиста В. Зомбарта. Вслед за ним он был склонен выделять «народы торгашей», объясняя их появление «метисацией» в зонах этнических контактов в Европе в XIII-XV вв. (Шнирельман 2006: 11-12). Подобные идеи, пишет он, сегодня привели к тому, что идея «культурной несовместимости» стала главным лозунгом нового (культурного) расизма, делающего особый акцент на якобы необычайно устойчивых культурных ценностях, будто бы неизбежно обрекающих «аборигенов» на конфликт с «инородцами» или «чужестранцами» (Шнирельман 2006: 13). В. А. Шнирельман объясняет появление таких взглядов у Л. Н. Гумилева в том числе тем, что в ГУЛАГе, где тот провел молодые годы, антисемитские и нацистские настроения не были редкостью (Он же 2011: 281).
Некоторые выводы Л. Н. Гумилева основываются на его симпатиях идеям евразийства - историко-культурной и социально-философской концепции (Гумилев 1993: 7), датой появления которой считают 1920 г., когда Н. С. Трубецкой написал книгу «Европа и человечество», где заявил, что европеизация является злом для не романо-германских народов (Трубецкой 2015). А в 1921 г. в Софии вышел сборник статей «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийства». Создателями евразийства были филолог и историк князь Н. С. Трубецкой (1890-1938), географ и геополитик П. Н. Савицкий (1895-1968), сын великого русского ученого-естествоиспытателя историк Г. В. Вернадский (1877-1973).
Эту связь отмечает В. А. Шнирельман, когда говорит, что понимание Л. Н. Гумилевым этноса как живого организма восходит не только к классикам евразийства с их преклонением перед органической теорией, но и к их германским предшественникам, основывавшим на ней свои исторические и социологические представления (Шнирельман 2006: 8). Хотя Л. Н. Гумилев, как утверждает В. А. Шнирельман, отрицал связь своих взглядов с органической теорией и настаивал на отличии этноса как от популяции, так и от расы, но фактически этнос он часто уподоблял популяциям, хотя и отрицал это. Из евразийства были заимствованы также идеи об этническом стереотипе поведения, концепция месторазвития П. Н. Савицкого.
Вопрос о том, насколько Л. Н. Гумилев относится к евразийцам, ставился неоднократно (см., например: Ларюэль 2001: 5-19; Трубникова 1998; Киркин 2011; Янов 1992: 104-116). Ответить на него пытался даже ученик Льва Николаевича В. Ю. Ермолаев. Он пишет, что, несмотря на симпатии идеям евразийства и даже личную переписку с П. Н. Савицким (с 1956 г.) и Г. В. Вернадским, Л. Н. Гумилев все-таки использовал другой подход и практически не обращался к понятийному аппарату евразийцев (Ермолаев 2013: 205).