Материал: Соловьев

самых низменных дикарей нравственные представления не исчерпываются

ободранными черепами и уведенными коровами: тот же ирокезец и тот же

готтентот соблюдают некоторую стыдливость в половых отношениях, знают

жалость к близким существам, умеют преклоняться перед чужим

превосходством. Но пока эти зачаточные проявления истинной

нравственности стоят наряду с какими-нибудь дикими и бесчеловечными

требованиями или даже отступают на задний план перед ними, пока

свирепость ценится выше стыдливости и хищничество выше сострадания,

должно признать, что идея добра, сохраняя универсальность своей формы,

лишена соответствующего ей действительного содержания.

Деятельность разума, образующая идеи, так же изначала присуща

человеку, как всякая органическая функция присуща организму. Нельзя

отрицать, что питательные органы и их отправления врождены животному,

но никто не понимает этого в том смысле, что животное родится с

готовою пищей во рту; точно так же человек не родится с готовыми

идеями, а только с готовою способностью их сознавать.

Но то же самое разумное сознание, благодаря которому человек

изначала обладает общею идеей добра как безусловной нормы, в

дальнейшем своем росте постепенно сообщает этой формальной идее

достойное ее содержание, стремясь установить такие нравственные

требования и идеалы, которые были бы по существу всеобщими и

необходимыми, выражали бы собственное развитие универсальной идеи

добра, а не представляли бы только внешнее ее приложение к тем или

другим чуждым ей материальным мотивам. При известной степени ясности,

раздельности и систематичности этот процесс человеческого сознания,

вырабатывающий истинное содержание нравственности,

99

становится нравственной философией, или этикой, которая в различных

системах и теориях представляет различные степени полноты и

последовательности.

II

По существу своему нравственная философия находится в теснейшей

связи с религией, а по способу познания - с теоретическою философией.

и не можем заранее объяснить, в чем состоит эта связь, но мы уже

теперь можем и должны сказать, в чем она не состоит. Ее не следует

представлять как одностороннюю зависимость этики от положительной

религии, или же от умозрительной философии, такую зависимость, которая

отнимала бы у нравственной области собственное содержание и

самостоятельное значение. Взгляд, всецело подчиняющий нравственность и

нравственную философию теоретическим принципам

положительно-религиозного или же философского характера, весьма

распространен в той или другой форме. Несостоятельность его тем более

для меня ясна, что я сам некогда если не разделял его вполне, то был к

нему очень близок. /2/ Вот некоторые из соображений, заставивших меня

покинуть эту точку зрения, привожу именно только те, которые могут

быть понятны и до изложения самой философии.

"Только от истинной религии, так говорят противники независимой

нравственности, получает человек силы для исполнения добра; но вся

ценность добра - в его исполнении; значит, вне истинной религии этика

не имеет никакого значения. Что истинная религия дает силы своим

истинным приверженцам исполнять добро - это не подлежит сомнению; но

чтобы только чрез нее давались эти силы и помимо ее невозможно было

делать низкого добра - такое исключительное утверждение, требуемое

будто бы высшими интересами веры, на самом деле прямо противоречит

учению самого великого поборника прав веры - апостола Павла,

признающего, как известно, что и язычники по естественному закону

могут делать добро. "Ибо, говорит он, когда языки - те, что не имеют

закона, по природе законное творят, то они, закона не имеющие, сами

себе закон. Они показывают, что дело закона написано в сердцах их, в

чем сосвидетельствует им совесть и рассуждения, промеж себя обвиняющие

или защищающие друг друга.

100

Чтобы получить откуда бы то ни было силы для исполнения добра,

необходимо иметь понятие о добре, иначе его исполнение будет только

механическим действием. И несправедливо, будто бы вся ценность добра -

в факте его исполнения: важен и образ исполнения. Бессознательное

автоматическое совершение добрых поступков не соответствует

достоинству человека, а следовательно, не выражает и человеческого

добра. Его исполнение необходимо обусловлено сознанием, а сознание

добра возможно и помимо истинной религии, как показывает и

повседневный и исторический опыт, подтверждаемый приведенным

свидетельством такого ревнителя веры, как ап. Павел.*

Далее: если благочестие требует признать, что силы для

исполнения добра даются от Бога, то было бы, напротив, большим

нечестием ограничивать Божество в способах сообщения этих сил. И так

как по согласному свидетельству опыта и Священного Писания пути для

получении нравственных сил не исчерпываются положительною религией,

ибо и помимо нее некоторые люди сознают и говоря добро, то, значит, и

с религиозной точки зрения остается только принять эту истину и,

следовательно, признать в известном смысле независимость

нравственности от положительной религии и нравственной философии - от

вероучения.**

К тому же приводит и третье соображение. Какова бы ни была наша

уверенность в истине нашей религии, она не дает нам права закрывать

глаза на тот факт, что религий существует множество и что каждая из

них приписывает себе исключительную истинность. (Примечания). (Римл.

11,14-15).

______________________

* То, что апостол говорит о язычниках своего времени, применимо,

без сомнения, и к тем людям, которые, после появления христианства, не

могли понять его или потому, что о нем не слыхали, или потому, что оно

было им представлено в извращенном виде. И они, когда исполняют добро,

то делают это по естественному закону, "написанному в сердцах их ".

** Здесь, понятно, отрицается зависимость в строгом смысле, т.

е. такое отношение между двумя предметами, в силу которого один из них

всецело полагается другим и без него вовсе существовать не может. В

такой общей зависимости от положительной религии этика не находится -

вот все, что я пока утверждаю, нисколько не предрешая вопроса об их

действительной связи, или взаимной зависимости in concreto. Что

касается до так называемой естественной, или рациональной, религии, то

самое понятие о ней выросло на почве нравственной философии вне этики

не имеет смысла, как будет показано на своем месте; теперь же я имею в

виду только тот довольно распространенный у нас в последнее время

взгляд, что нравственная жизнь всецело определяется догматами и

учреждениями положительной религии и должна быть у них н безусловном

подчинении.

101

себе исключительную истинность. А этот факт во всяком уме, не

равнодушном к истине, производит потребность объективного оправдания

нашей веры, т. е. представления таких оснований в ее пользу, которые

могли бы иметь убедительность не для нас одних, а и для других,

окончательно - для всех. Но все общегодные аргументы в пользу

религиозной истины сводятся к одному основному - этическому,

утверждающему нравственное превосходство нашей религии перед другими.

Это в сущности так даже в тех случаях, когда нравственный интерес

совершенно закрывается другими мотивами. Так можно в пользу своей

религии указывать на красоту ее богослужения. К такому аргументу не

следует относиться слишком легко: если бы красота греческого

богослужения в Софийском соборе не произвела такого сильного

впечатления на послов киевского князя Владимира, то, вероятно, Россия

не была бы теперь православною. Но какова бы ни была важность этой

стороны в религии, спрашивается, однако, в чем, собственно.. может

состоять эстетическое достоинство известного богослужения

преимущественно перед другим? Не в том, конечно, чтобы его формы и

обстановка отличались вообще какою попало красотою. Сама по себе

красота форм (т. е. законченность чувственного выражения чего бы то ни

было) свойственна самым разнородным предметам: красив балет. красива

опера, красива батальная или эротическая картина, красив фейерверк.

Однако когда подобные виды про явления прекрасного, хотя бы в слабой

степени, вносятся в религиозный культ, то это справедливо порицается

как искажение его истинного достоинства. Значит, эстетическая ценность

богослужения состоит не в том, чтобы его чувственные формы были

красивы, а в том, чтобы их красота как можно яснее выражала и полнее

воплощала духовное содержание истинной религии. Содержание же это

частью догматическое, но главным образом этическое (в широком смысле):

святость Божества, любовь Его к людям, благодарность и преданность

людей Небесному Отцу и их братство между собою - вот та идеальная

сущность, которая, уже воплотившись в лицах и событиях священной

истории, сквозь эту священно-историческую среду вновь художественно

воплощается в обрядах, символах, молитвах и песнопениях церковных. Но

если духовная сущность религии на одних может действовать лишь через

это свое воплощение в культе, то другие (и с развитием сознания - все

большее число) способны воспринять се, кроме того, и прямо как учение;

и тут опять-таки нравственная сторона религиозной доктрины имеет

решительное

102

преобладание над догматическою. Метафизические догматы истинного

христианства при всей их внутренней достоверности, несомненно,

превышают уровень обыкновенного человеческого рассудка и потому не

могут служить и никогда не служили начальными средствами убеждения в

истине нашего исповедания людей, ему чуждых. Чтобы постигать эти

догматы верою, нужно уже быть христианином, а чтобы понять их смысл в

области высших умозрений разума, нужно быть философом Платонова или

Шеллингова направления. Этот путь не может, следовательно, быть принят

как общегодный, и остается для убеждения иноверца только указание на

превосходство нравственной стороны в нашей религии.* И действительно,

на путь нравственно-практического оправдания своей веры вступают

обыкновенно в спорах не только между особыми религиями, но и между

разделившимися ветвями одной и той же религии. Так, римские католики

всего охотнее приводят в свою пользу крепкую солидарность и энергичную

деятельность своего духовенства, объединенного религиозно нравственною

силою папской монархии, ставят на вид незаменимое нравственное влияние

этого духовенства на народные массы, выставляют роль папы как

универсального защитника справедливости, как верховного судьи и

миротворца, особенно же указывают они на обилие дел милосердия в своих

внешних и внутренних миссиях. В свою очередь протестанты,

первоначально отделившиеся от католической церкви именно на почве

нравственного богословия, ставят себе в основное преимущество

моральную высоту и чистоту своего учения, освобождающего личную

совесть и жизнь общины от рабства внешним делам и от разных

бессмысленных, по их мнению, преданий и практических злоупотреблений.

Наконец, православные апологеты и полемисты чаще всего пользуются

против западного христианства оружием нравственных обвинений:

католицизм упрекают они за гордость и властолюбие, за стремление

присвоить своему иерархическому главе как то, что принадлежит Богу,

так равно и то, что принадлежит кесарю, укоряют католическую иерархию

в фанатизме, в привязанности к миру, в корыстолюбии, делают ее

ответственною за общий грех преследования еретиков и неверных,

постоянно возвращаются (в согласии с протестантами) к трем главным

обвинительным пунктам: инквизи-

___________

* Один критик - Бог ему судья! - понял это так, будто я

утверждаю, что та религия истинна, к которой принадлежит больше