Материал: Соловьев

му, не обнаруживает этим "чистой воли", и его действие лишено

нравственного достоинства, на взгляд Канта. И в этом случае он прав с

точки зрения своей моральной химии, но дело в том, что высшая

инстанция, к которой он сам апеллирует, совесть - не становится на эту

точку зрения. Можно только в шутку (как это и делает Шиллер в

известной эпиграмме) представить себе человека, которого совесть

упрекала бы в том, что он жалеет своих ближних и помогает им с

сердечным участием:

Делать добро моим близким привык я, но только, к несчастью,

С радостью благотворю, сердцем их нежно любя.

Как же тут быть? Ненавидь их и, полон враждою и злобой,

Благотвори: лишь тогда будешь ты нравственно прав. /9/

Действительная совесть обязывает нас относиться должным образом

ко всему, а принимает ли это должное отношение форму отвлеченного

сознания общих принципов, или прямо действует в виде непосредственного

чувства, или - что всего лучше - соединяет и то, и другое, это уже

вопрос о степенях и формах нравственного развития, вопрос очень важный

сам по себе, но посторонний для совести и потому не имеющий

решительного значения для общей оценки человеческих действий по их

нравственному существу.

Но помимо несогласия этических требований Канта с тем, что

говорит нам совесть, на которую он ссылается, какое значение может

иметь для "трансцендентального идеализма" самый факт совести? Голос

совести, свидетельствующий о нравственном порядке, наполнял душу Канта

благоговением. Но мы знаем, что такое же благоговение возбуждал в нем

вид звездного неба. А что такое звездное небо, с точки зрения Канта?

Быть может, оно еще представляло какую-нибудь реальность для автора

"Естественной истории неба" *, но автор "Критики чистого разума"

разрушил обольщения простодушного реализма. Звездное небо, как и вся

вселенная, есть только представление, явление в нашем сознании. Хотя и

вызываемое в нас какими-то неведомыми воздействиями чего-то от нас не

зависящего, это явление в своем действительном виде и свойствах не

имеет ничего общего с теми безусловно таинственными сущностями и не

выражает вовсе подлинного бытия вещей: оно всецело создается формами

нашего чувственного воззрения и сообразительною силой, действующею по

категориям нашего рассудка. И если Кант благоговел перед вели-

__________

* Главное произведение Канта в его до-критическую эпоху ". /10/

242

чием звездного неба, то настоящим предметом этого чувства могло

быть только величие человеческого ума, или, точнее, умственной

деятельности, создающей порядок вселенной, чтобы потом познавать его.

Но кантовский "идеализм" отнял подлинную действительность не только у

видимого мира, но и у мира душевного. В критике рациональной

психологии доказывается, что душа не имеет собственного существования,

что на самом деле существует только сложная совокупность явлений и

рядов явлений внутреннего чувства, никак не имеющих более реальности,

нежели явления так называемого внешнего мира. Связь внутренних (как и

"внешних") явлений вовсе не происходит оттого, что они испытываются

тем существом, которое в них страдает и действует, а эта связь, или

единство душевной жизни, зависит всецело от известных законов или

общих взаимоотношений, образующих определенный порядок или заведенный

механизм психических явлений.

Если в этом механизме мы находим важную пружину, именуемую

совестью, то при всей специфической особенности этого явления оно так

же мало выводит нас из области субъективных представлений, как и

единственное в своем роде кольцо Сатурна, которое мы созерцаем через

телескоп.

ХIV

Кант - который столько же тяготился своим субъективизмом в

области нравственной, сколько гордился им в сфере теоретической,

хорошо понимал, что факт совести сам по себе еще не освобождает его от

этого субъективизма. Если совесть есть только психическое явление, то

в чем ее обязывающая сила? А если она есть нечто большее, то, значит,

нравственный закон имеет свою основу не только в нас, но и независимо

от нас, другими словами, этот безусловный закон предполагает

абсолютного законодателя.

Вместе с тем Кант, несмотря на влияние Руссо /11/, чуждый морального

оптимизма, ясно видел бездну между тем, что должно быть по

безусловному нравственному закону, и тем, что есть в действительности,

и хорошо понимал, что эта бездна не может быть заполнена, добро не

может вполне торжествовать и идеал не может быть совершенно

осуществлен в условиях данного эмпирического существования, или

смертной жизни, и вот он "постулирует" бессмертие

243

души - той самой души, существование которой было им устранено в

"Критике чистого разума".

Таким образом, вопреки своей критике за звездным небом над нами

Кант захотел найти Бога, а за голосом совести в нас - бессмертную душу

по образу и подобию Божию.

Он называет это постулатами и практического разума и предметами

разумной веры. Веры тут нет никакой, так как вера не может быть

выводом, да и разумности мало, так как все рассуждение вращается в

ложном круге: Бог и бессмертная душа выводятся из нравственности, а

сама нравственность обусловлена Богом и бессмертною душой.

Сами по себе эти две метафизические идеи не имеют, в точки

зрения Канта, никакой достоверности; но так как для действительного

значения нравственного закона требуется действительность Бога и

бессмертной души, то следует признать эти идеи как достоверные истины.

Но всякий скептик или "критический философ" может с полным правом

обернуть это рассуждение прямо против Канта: так как для обоснования

чистой нравственности необходимо бытие Божие и бессмертной души, а

достоверность этих идей доказана быть не может, то, следовательно, и

чистая нравственность, ими обусловленная, остается предположением,

лишенным достоверности.

Если нравственный закон действительно имеет безусловное

значение, то он должен покоиться на самом себе, и незачем связывать

его с этими "постулатами", предмет которых к тому же столь

систематически опозорен в "Критике чистого разума"; а если нравственный

закон для своей действительной силы нуждается в основаниях, то во

всяком случае эти основания должны иметь самостоятельную, не зависящую

от него достоверность, он никак не может быть основан на том, что в

нем же самом имеет свое основание.

Нравственность действительно самозаконна - в этом Кант не ошибся,

и этот великий успех сознания, связанный с его именем, не пропадет для

человечества. Но нравственность самозаконна именно потому, что ее

сущность не есть отвлеченная формула, висящая в воздухе, а имеет в

себе все условия своей действительности. И то, что необходимо

предполагается нравственною жизнью - существование Бога и бессмертной

души, не есть требование чего-то другого, привходящего к

нравственности, а есть ее собственная, внутренняя основа. Бог и душа

суть не постулаты

____________________

*Ограничиваемся здесь только этими двумя, так как вопрос о

свободе воли входит в другой порядок мыслей.

244

нравственного закона, а прямые образующие силы нравственной

действительности. Тот факт, что добро не имеет для нас всеобщего и

окончательного осуществления, что добродетель не всегда бывает

действительною и никогда (в нашей наличной жизни) не бывает вполне

действительною, не упраздняет, очевидно, того другого факта, что добро

все-таки есть, и того третьего, что мера добра в человечестве вообще

возрастает. Не в том смысле, чтобы отдельные люди становились сильнее

в добродетели или чтобы число добродетельных людей становилось больше,

а в том смысле, что средний уровень общеобязательных и реализуемых

нравственных требований повышается. Это - исторический факт, против

которого нельзя добросовестно спорить. Откуда же происходит это

возрастание добра в человечестве как собирательном целом, независимо

от нравственного состояния человеческих единиц, отдельно взятых? Мы

знаем, что рост физического организма происходит чрез избыток питания,

получаемого им из окружающей его действительной физикоорганической

среды, предсуществующей данному организму. Подобным образом и

нравственный рост, логически необъяснимый из физического (ибо такое

объяснение сводилось бы окончательно к выведению большего из меньшего

или чего-нибудь из ничего, что нелепо), может объясняться только из

избытка питания, т. е. вообще положительного воздействия

действительной нравственной или духовной среды. А так как помимо

непостоянного и большею частью сомнительного нравственного роста

отдельных лиц, объяснимого воспитательным действием среды

общественной, есть постоянный и несомненный духовный рост человечества

или самой общественной среды (в чем весь смысл истории), то для

объяснения этого факта логически требуется принять действительность

сверхчеловеческой среды, духовно питающей собирательную жизнь

человечества и избытком этого питания обусловливающей ее нравственный

прогресс. А раз действительность сверхчеловеческого Добра принята по

необходимости, нет уже никакого основания устранять от духовного

воздействия этого Добра и личную нравственную жизнь человека: ясно,

что это высшее действие распространяется на все, способное к его

восприятию, причем действие общественной среды должно пониматься не

как источник, а лишь как одно из необходимых условий нравственной

жизни каждого лица. Далее, раз нравственная жизнь (и собирательная, и

личная) понята как взаимодействие человека (и человечества) с

совершенным сверхчеловеческим Добром, то эта жизнь

245

по существу изъята из области преходящих материальных явлений, т. е.

как единичная, так и собирательная душа признана бессмертною. Причем

это бессмертие совсем не предполагает субстанциальности душ самих по

себе. Возможно мыслить каждую душу вовсе не как отдельную

самостоятельную субстанцию, а лишь как одно из множества нераздельно

между собою связанных, постоянных и, следовательно, бессмертных

отношений Божества к какому-либо всеобщему субстрату мировой жизни,

ближайшее определение которого не входит прямо в интерес нравственной

философии. Мы ничего не знаем пока (т. е. до теоретического

исследования метафизических вопросов) о субстанциальности души, равно

как и о субстанциальности Божества; но мы твердо знаем одно: жив Бог -

жива душа моя, отказавшись от этого основоположения, мы перестали бы

понимать и утверждать себя как существо нравственное, т. е. отреклись

бы от самого смысла своего бытия.

Г л а в а в о с ь м а я

Безусловное начало нравственности

I

Ни естественная склонность к добру в отдельных людях, ни разумное

сознание долга недостаточны сами по себе для осуществления добра. Но в

нашей нравственной природе действительно живет начало чего-то

большего, чем она сама.

Уже первые две нравственные основы: стыд и жалость - не

исчерпываются в своем содержании ни данным психическим состоянием того

или другого лица, ни общим разумным требованием должного. Когда

человек стыдится каких-нибудь желаний и поступков, происходящих из его

материальной природы, то он в этом не только высказывает свое личное

мнение или состояние своего ума в данную минуту, но и познает на деле

некоторую, не зависящую от его мнений и случайных состояний,

действительность, именно действительность духовного,

сверхматериального существа человека. В чувстве стыда основные

материальные влечения действительно отталкиваются нами как чуждые и