Материал: Соловьев

Прянул спросонья вперед, сорвался и, ударясь затылком

Оземь, сломил позвоночную кость, и душа отлетела

В область Аида.

(Х, 552-561)

Слезы я пролил, уведя его; состраданье мне душу проникло.

(ХI, 55)

Плачет он и при виде Агамемнона:

Так мы, о многом минувшем беседуя, друг подле друга

Грустно сидели, и слезы лилися по нашим ланитам.

(ХI, 465-466)

Горько плачет Одиссей, очутившись наконец в родной Итаке (ХНI,

219-221), и еще сильнее при первом свидании с сыном:

В сердце тогда им обоим проникло желание плача:

Подняли оба пронзительный вопль сокрушенья; как стонет

Сокол иль круто когтистый орел, у которых охотник

Выкрал еще некрылатых птенцов из родного гнезда их,

Так, заливаясь слезами, рыдали они и стонали

Громко, и в плаче могло б их застать заходящее солнце.

Прослезился Одиссей и при виде своего старого пса Аргуса:

...вкось на него поглядевши, слезу, от Эвмея

Скрытно, обтер Одиссей...

Плачет он перед убийством женихов, обнимаясь с божественным

свинопасом Эвмеем и богоравным коровником Филотием (ХХI, 225-227), и

также плачет

333

после зверской расправы с двенадцатью служанками и козоводом

Мелантием:

Он же дал волю слезам; он рыдал от веселья и скорби,

Всех при свидании милых домашних своих узнавая.

И две последние песни Одиссея не обходятся, конечно, без

обильных слез героя:

...Скорбью великой наполнилась грудь Одиссея;

Плача, приникнул он к сердцу испытанной верной супруги.

И далее:

Так Одиссею явился отец, сокрушенный и дряхлый.

Он притаился под грушей, дал волю слезам и, в молчаньи

Стоя, там плакал... (XXVI, 233-235)

Со стороны личной, субъективной чувствительности Одиссей,

очевидно, нисколько не уступал самому психически развитому и

тонконервному человеку наших дней. Вообще, все

нравственные чувства и сердечные движения, доступные нам, были также

доступны Гомеровым героям, и не по отношению только к их ближним в

тесном смысле этого слова, т. е. к людям, связанным с ними

непосредственною общностью интересов, но также и относительно чужих и

далеких: такими были фракийцы для потерпевшего крушение Одиссея, и,

однако, какие мягко-человечные установляются между ними взаимные

отношения! И если при всем том лучшие из героев древности со спокойною

совестью совершали такие дела, которые для нас теперь морально

невозможны, то это происходило, конечно, не от недостатка у них

личной, субъективной нравственности. К добрым человеческим чувствам

относительно своих и чужих эти люди во всяком случае были так же

способны, как и мы. В чем же тут разница и откуда эта перемена? Почему

добродетельные, мудрые и чувствительные люди гомерической эпохи

считали позволительным и похвальным вешать легкомысленных служанок,

как дроздов, и крошить недостойных слуг на корм собакам, тогда как

ныне такие поступки могут совершаться только маниаками или

прирожденными преступниками? Рассуждая отвлеченно, можно было бы

предположить, что людей той далекой эпохи хотя были добрые душевные

чувства и движения, но не было сознательных добрых принципов и правил,

а потому и у лучшего человека рядом с тончайшими нравственными

аффектами могли беспрепятственно проявляться порывы дикого зверства,

именно

334

по причине простого фактического характера его нравственности, по

причине отсутствия формального критерия между должным и недолжным или

ясного сознания о различии добра и зла. Но на самом деле такого

формального недостатка в античном миросозерцании мы не находим.

Древние люди, так же как и мы, не только имели в себе фактически

добрые и злые природные свойства, но также различали принципиально

добро от зла и признавали, что первому должно отдавать безусловное

предпочтение. В тех же Гомеровых поэмах, поражающих нас иногда своими

этическими варваризмами, понятие нравственного долга выступает с

полною ясностью. Конечно, образ мыслей и выражения Пенелопы и Канта не

совсем совпадают между собою, тем не менее в следующих, например,

словах Одиссеевой жены мы встречаем решительное утверждение

нравственного добра как принципа вечного, необходимого и всеобщего.

... Ненадолго нам жизнь достается на свете;

Кто здесь и сам без любви и в поступках любви не являет,

Тот ненавистен Пока на земле он живет жалеют

Зла ему люди; от них поносим он нещадно и мертвый;

Кто ж, беспорочный душой и поступках своих беспорочен

Имя его с похвалой по земле разносимое" славят

Все племена и народы все добрым его величают.

(ХIх, 328-334) 111

Форма нравственного сознания, именно безусловная обязательность

добра и безусловная непозволительность зла, была в уме древних, как и

в нашем; но, может быть, важная разница между ними и нами в

нравственной оценке одних и тех же поступков происходит от изменения в

самом содержании нравственного идеала? Что благодаря Евангелию наш

идеал добродетели и святости гораздо выше и шире гомеровского, это не

подлежит сомнению. Но также несомненно и то, что этот совершенный

нравственный идеал, принимаемый только отвлеченно-теоретически, без

объективного воплощения, не производит никакого изменения не только в

жизни, но и в действительном нравственном сознании людей, нисколько не

возвышает их практического мерила для оценки своих и чужих поступков.

Нужно ли снова вспоминать представителей средневекового

христианства, которые со спокойною совестью и даже сознанием своей

нравственной обязанности и заслуги относились к предполагаемым врагам

своей

335

церкви еще с большею жестокостью, чем Одиссей к врагам своей

семьи, а в более близкое к нам и более просвещенное время разве

американские плантаторы, принадлежа к христианскому вероисповеданию,

тем самым не стояли под знаменем безусловно высокого нравственного

идеала. и, однако, они не только на деле относились к своим черным

невольникам вообще не лучше, чем язычник Одиссей к своим неверным

слугам, но и считали себя в этом (подобно ему же) правыми;

следовательно, не только их дела, но и их жизненное сознание

оставалось не затронутым тою высшею правдою, которую они

отвлеченно-теоретически признавали.

В очерках из истории Тамбовского края, И. И. Дубасова,

рассказывается о подвигах елатомского помещика К-рова, процветавшего в

сороковых годах настоящего столетия. Кроме того, что многие крестьяне

(особенно дети) были им замучены до смерти, следствием обнаружено, что

в имении К-рова не было ни одного неизбитого крестьянина и ни одной

крепостной девушки непоруганной. Но особенно важны не эти

"злоупотребления", а отношение к ним общественной среды. На повальном

обыске в Елатомском уезде большинство дворян отозвались о К-рове, что

он "истинно благородный человек". Иные к этому прибавляли: "К-ров -

истинный христианин и исполняет все христианские обряды". А

предводитель дворянства писал губернатору: "Весь уезд встревожен по

случаю бедствий господина К-рова". Дело кончилось тем, что "истинный

христианин" был освобожден от уголовной ответственности, и елатомское

дворянство успокоилось (Очерки из ист. тамб. края, исслед. И. И.

Дубасова, вып. 1, Тамбов, 1890, стр. 162-167). Таким же сочувствием в

своей среде пользовался другой, еще более знаменитый тамбовский

помещик, кн. Ю. Н. Г-н, про которого, однако, не без основания писали

шефу жандармов: "И сами животные при встрече с Ю. Ничем инстинктивно

прятались куда попало" (там же, стр. 92).

Между героем Гомера и героями г. Дубасова прошло около трех тысяч

лет, но никакой существенной и прочной перемены в жизни и нравственном

сознании людей относительно несвободной части населения не

совершилось. Те же бесчеловечные отношения, которые одобрялись в

гомерическую эпоху древними эллинами, они же считались дозволительными

и у американских и русских рабовладельцев в первой половине ХIХ века.

И если теперь эти отношения нас возмущают, то это

336

повышение этических требований произошло не в те три тысячелетия,

а лишь в три последние десятилетия (для нас и американцев, а для

Западной Европы несколькими десятилетиями раньше). что же случилось в

это недавнее время, что произвело в столь короткий срок такую

перемену, какой не могли совершить долгие века исторического развития?

Явилась ли в наши дни какая-нибудь новая нравственная идея, новый,

более высокий нравственный идеал?

Ничего такого не было и быть не могло, потому что идеала более

высокого, чем тот, который открылся восемнадцать веков тому назад,

придумать нельзя. Этот идеал был известен (истинным христианам)

американских штатов и русских губерний. Никакой новой идеи по этой

части они узнать не могли; но они испытали новый факт. То, чего идея,

ограниченная субъективною сферой личной нравственности, не могла

сделать в течение тысячелетий, она сделала в несколько лет, когда

воплотилась в публичной силе и стала общим делом. При весьма различных

исторических условиях и в Америке, и в России организованное

общественное целое, обладающее властью, решило положить конец слишком

грубому нарушению христианской - Божьей и человеческой - правды в

общественном строе. В Америке это было достигнуто ценою крови,

страшною междоусобною войною, у нас - властным правительственным

действием. /2/ Только благодаря этому действию основные требования

справедливости и человеколюбия (предполагаемые высшим идеалом, хотя и

не исчерпывающие его) были перенесены из тесных и шатких пределов

субъективного чувства на широкую и твердую почву объективной

действительности. - превращены в общий и обязательный закон жизни. И

вот мы видим, что этот внешний государственный акт сразу поднимает у

нас уровень внутреннего сознания, т. е. делает то, чего не могли

сделать сами по себе тысячелетия нравственной проповеди. Конечно, само

это общественное движение ( и правительственное действие были

обусловлены прежнею проповедью, но для большинства, для целой среды

общественной эта проповедь получила силу только тогда, когда

воплотилась в организованных властно мероприятиях. Благодаря внешнему

стеснению зверские инстинкты потеряли возможность проявляться, должны

были перейти в бездейственное состояние, от неупражнения постепенно

атрофировались и у большинства исчезли и перестали передаваться

следующим поколе-

337

ниям. Теперь даже люди, откровенно вздыхающие по крепостном праве,

делают искренние оговорки относительно "злоупотреблений", тогда как

эти самые злоупотребления сорок лет тому назад признавались

совместными с (истинным благородством" и даже с "истинным

христианством. А между тем нет никакого основания думать, чтобы

тогдашние отцы были сами по себе хуже нынешних сыновей.

Положим, что герои г. Дубасова, которых тамбовское дворянство

защищало лишь ради сословного интереса, стояли действительно ниже

среднего уровня окружающего их общества. Но и помимо них какое

множество было совершенно порядочных, чуждых всякого злодейства людей,

которые добросовестно считали себя вправе в полной мере пользоваться

помещичьими преимуществами и, например, торговать крепостными душами,

как рабочим скотом, гуртом и в розницу. И если теперь подобные вещи

невозможны уже и для негодяев, хотя бы они того желали, то каким же

образом этот объективный успех добра, это реальное улучшение жизни

можно приписывать прогрессу личной нравственности?

Нравственная природа человека в своих внутренних, субъективных

основах неизменна. Так же и относительное число добрых и злых людей,