Материал: Соловьев

принадлежать, а второй отнимает у него всякую значительность. Легко

заметить также, что каждый из двух взглядов находит себе оправдание

единственно только в отрицательной стороне взгляда противоположного.

Всякий здравомыслящий космополит упрекает приверженцев

национализма не за то, конечно, что они. любят свой народ, а только за

то, что они считают позволительным, а в иных случаях и обязательным,

ненавидеть и презирать инородцев и чужеземцев. Точно так же самый ярый

националист, если только он не лишен рассудка, нападает на

космополитов не за то, что они требуют справедливости к чужим, а лишь

за то, что они равнодушны к своему народу. Значит, в каждом из этих

взглядов невольно различается даже его прямыми противниками хорошая

сторона от дурной, и естественно возникает вопрос: связаны ли эти две

стороны необходимою связью, т. е. 1) следует ли из любви к своему

народу позволительность всяких средств ради его интересов и законность

равнодушного и враждебного отношения к чужим? и 2) следует ли из

одинакового нравственного отношения ко всем людям равнодушие к

народности вообще и к своей в особенности?

Первый вопрос легко решить, если только разобрать то, что

содержится в понятии истинного патриотизма,

358

или любви к народу. Необходимость такого элементарного разбора должна

быть признана всяким, ибо всякий согласится, что бывает патриотизм

неразумный, вместо желаемой пользы приносящий вред и ведущий народы к

гибели, бывает патриотизм пустой, выражающий только голословную

претензию, и бывает, наконец, патриотизм прямо лживый, служащий только

личиною для низких, своекорыстных побуждений. В чем же состоит

настоящий, или истинный, патриотизм?

Настоящая любовь к кому-нибудь выражается в том, что мы желаем и

стараемся доставить любимому существу все блага, не только

нравственные, но и материальные, однако последив под

условием первых. Всякому,. кого и люблю, я желаю, между прочим, и

материального благосостояния, но, разумеется, лишь с тем, чтобы он

достиг его честными средствами и хорошо им пользовался. Если мой друг

нуждается, а я ради этого буду способствовать ему в мошенническом

приобретении состояния, хотя бы даже при ручательствах в

безнаказанности его преступления, или если он писатель, а я буду

советовать ему увеличить свою литературную известность посредством

удачного плагиата, то всякий по справедливости сочтет меня или

сумасшедшим, или негодяем, а никак не хорошим другом своего друга.

Ясно, таким образом, что блага, которые любовь заставляет нас

желать для ближнего; различаются не только по своим внешним свойствам,

но и по своему внутреннему значению для воли: блага духовные, которые

по самому понятию своему исключают возможность дурных средств для их

приобретения, так как нельзя украсть нравственное достоинство, или

награбить справедливость, или оттягать человеколюбие, эти блага

желательны безусловно; напротив, блага материальные, которые по

природе допускают дурные средства, желательны под условием

неупотребления таких средств, т. е. под условием подчинения

материальных целей цели нравственной.

До известного предела все согласны с этою элементарною истиной;

все согласны, что непозволительно обогащать посредством преступления

ни себя, ни своего друга, ни свою, ни его семью, ни даже свой город

или целую область, в которой живешь. Но эта ясная как день

нравственная истина вдруг тускнеет и совсем затемнеется, как только

дело доходит до своего народа. Для его предполагаемого блага, для

служения его пред-

359

полагаемым интересам вдруг все оказывается позволенным, цель

оправдывает средства, черное становится белым, ложь предпочитается

истине и насилие превозносится как доблесть. Народность становится

здесь безусловною и окончательною целью, высшим благом и мерилом добра

для человеческой деятельности. Но такое недолжное возвышение есть

только призрачное и на деле сводится к унижению народности. Так как

высшие человеческие блага исключают безнравственные средства для

своего достижения, то, допуская в свое служение народу и узаконят

именно эти дурные способы, мы тем самым ограничиваем народный интерес

только теми низшими материальными благами, которые могут быть добыты и

сохраняемы злым и кривым путем. Это есть прежде всего обида для той

самой народности, которой мы хотим служить. Это есть перенесение

центра тяжести народной жизни из высшей сферы в низшую, под видом

служения народу это есть только служение народному эгоизму.

Нравственная несостоятельность такого национализма обличается и

историей, которая достаточно громко свидетельствует, что народы

преуспевали и возвеличивались только тогда, когда служили не себе как

самоцели, а высшим и всеобщим идеальным благам. А кроме того, история

же свидетельствует и о фактической неосновательности самого

представления о нации или народностях как о коренных и окончательных

носительницах собирательной жизни человечества.

II

Обособление в человеческом роде определенных и прочных групп с

национальным характером не есть факт повсеместный и первоначальный. Не

говоря о тех дикарях и варварах, которые доселе живут отдельными

родами, кланами или бродячими шайками, и в культурной части

человечества деление на нации никогда не имело исключительного

преобладания даже и в эпоху быта государственного, когда "род"

окончательно уступил место "городу" или "отечеству". Дело в том, что

отечество и нация хотя более или менее тесно связаны между собою,

однако не совпадают всецело. В древнем мире мы ясного деления на

народности почти не встречаем, мы видим здесь или самостоятельные

гражданские общины, т. е. группы более мелкие, чем нации, объединенные

не национально, а только политически,

360

таковы города в Финикии, Греции, Италии, или же, напротив, группы

более обширные, чем нация, государства многонародные, так называемые

"всемирные монархии", от ассиро-вавилонской до римской, эти грубые

предварения всечеловеческого союза, причем этнические различия имеют

лишь материальное, а не образующее значение. Принцип народности, как

верховного начала жизни, почти не имел места и времени для своего

применения в древнем мире. Противоположение между своими и чужими

людьми тогда существовало гораздо еще сильнее и беспощаднее, чем у

нас, но оно определялось не национальность В царстве Дария и Ксеркса

люди различных племен и стран были своими, как ровно подчинении одной

общей власти и одному верховному закону, а чужими или врагами были для

них только те люди, которые еще не покорились "великому царю). С

другой стороны, в Греции афинянин и спартанец хотя говорили одним

языком, имели одинаковых богов и достаточно ясно сознавали свою

национальную общность, однако это не мешало им в продолжение всей их

истории быть друг для друга чужеземцами и даже смертельными врагами.

Подобные же отношения были и между другими городами или гражданскими

общинами Греции, и только один раз в тысячу лет деятельно проявился

настоящий национальный, или всегреческий патриотизм - во время

персидского нашествия. Но это (впрочем, и тут лишь приблизительное)

совпадение между пределами практической солидарности и пределами

национальной особенности не продержалось и сорока лет, уступив место

ожесточенному и продолжительному истреблению греков греками в

Пелопонесскую войну, и такое состояние кровавой борьбы мелких общин в

среде одного народа, считавшееся совершенно нормальным, продолжалось

вплоть до того момента, когда эти общины все вместе утратили свою

самостоятельность, но не в пользу национального единства, а лишь для

того, чтобы под властью чужих царей греческая народность от своего

политического разъединения сразу перешла к роли культурной

объединительницы всего тогдашнего мира. Противоположение между

согражданами и чужеземцами (т. е. жителями другого, хотя бы и

греческого, города) утратило теперь всякое значение (в смысле высшего

практического принципа), но не было заменено противоположением

национальным, между своим народом и чужими: оставалось иное, более

широкое противоположение - между эллинизмом

361

и варварством, причем принадлежность к первому не определялась

непременно происхождением или даже языком, а только усвоением высшей

умственно-эстетической культуры. Притязательнейший из греков не

считал, конечно, варварами Горация и Вергилия, Августа или Мецената.

Да и прежде того сами основатели эллинской "всемирной монархии" -

македонские цари, Филипп и Александр, не были греками в

этнографическом смысле. И вот благодаря этим двум чужеземцам греки

прямо перешли от узкого, местного патриотизма отдельных гражданских

общин к универсально-культурному самосознанию, не возвращаясь вовсе к

моменту национального патриотизма персидских войн. Что касается до

Рима, то вся римская история была непрерывным переходом от политики

города к политике всемирной монархии - urbe ad ordem, без всякой

остановки на моменте чисто национальном. Когда Рим отстаивал себя от

пунийского нашествия, он был еще лишь самым сильным из городов Италии,

а когда он сокрушил своего противника, то уже незаметно переступил

этнографические и географические границы латинства, сознал себя как

всемирно-историческую силу, двумя веками предваряя напоминание поэта:

Жребий свой помни, о Рим: народами править державно,

Смирным защиту давать, смиряя оружием гордых. /2/

Римское гражданство скоро сделалось общедоступным, и формула "Рим

для римлян" никого не прельщала на берегах Тибра: Рим был для мира.

В то время как Александры и Цезари политически упраздняли на

Востоке и на Западе шаткие национальные границы, космополитизм

вырабатывался и распространялся, как философский принцип,

представителями двух наиболее популярных школ - бродячими циниками и

невозмутимыми стоиками. Они проповедовали верховенство природы и

разума, единой сущности всего существующего и ничтожность всех

искусственных и исторических разделений и границ. Человек по самой

природе своей, следовательно, всякий человек, учили они, имеет высшее

достоинство и назначение, состоящее в свободе от внешних

привязанностей, заблуждений и страстей - в непоколебимой доблести того

мужа, который,

Когда б весь мир, дав трещину, распался,

Бестрепетным в развалинах остался. /3/

362

Отсюда неизбежное признание условными и призрачными всяких извне

данных разделений, гражданских, национальных и т. д. Эту философскую

идею естественного, а потому всеобщего разума, единой для всех

добродетели и равного права поддерживала, в своей сфере и со своей

точки зрения, римская юриспруденция* и следствием этой общей умственной

работы было то, что понятие "римского" не только по внешнему объему,

но и по внутреннему содержанию отождествилось с понятием "всемирного".**

III

Ко времени появления христианства в пределах древнего культурного

мира только у одного еврейского народа проявлялось крепкое

национальное сознание. Но здесь оно было нераздельно связано с

религией, с верным чувством внутреннего превосходства этой своей

религии и с предчувствием ее всемирно-исторического назначения.

Национальное сознание евреев не имело реального удовлетворения, оно

жило надеждами и ожиданиями. Кратковременное величие Давида и Соломона

было идеализовано и превращено в золотой век, но живучий исторический

смысл народа, создавшего первую в мире философию истории (в Данииловой