Несмотря на то, что в Новоуказных статьях не сказано ничего о применении мер медицинского характера к душевнобольным, совершивших преступление, мы не можем согласиться с утверждением Калининой Т.М., что в XVII в. таких мер не было Калинина Т.М. Принудительные меры медицинского характера: меры государственного принуждения или меры безопасности // Актуальные проблемы российского права. 2009. № 1. С. 342.. Распространенное мнение исследователей о том, что меры принудительного медицинского характера стали применяться в XVIII и XIX вв., сложилось по ряду причин, одна из которых связана с недостаточностью имеющегося правового материала и его фрагментарностью, другая - с самим пониманием того, что можно считать мерой принудительного медицинского характера в XVII в.
Если рассматривать вопрос с позиции применения мер принудительного лечения, то в общегосударственном масштабе отсутствовал закон, регулирующий этот момент, однако можно почерпнуть ценную информацию из правовых актов казуального характера. Анализ правоприменительных актов показывает, что умалишенные, представляющие опасность для общества, как правило, находили свое пристанище в монастыре, пройдя предварительное освидетельствование, заключающееся в опросе свидетелей. Основанием для помещения в монастырь служило, как верно отмечает Баженов Н.Н., обращение, поступавшее в основном от администрации или от родственников. Монастыри рассматривались в качестве места принудительной изоляции и принудительного лечения, заключающегося в основном в лечении души. Срок пребывания в монастыре не устанавливался, он мог измеряться излечением, например, встречается такая формулировка: «пока он от своей болезни не излутчает» Новомбергский Н. Врачебное строение в до Петровской Руси. Томск, 1907. LXXXVIII., а мог быть и бессрочным.
Например, в 1676 г. Андрюшка Иванов, сын Черкашеникова, направил государю обращение, в котором сообщал, что на государеву службу выслан угличанин недоросль Микита Федоров, сын Кучковский, который «...по воле божьей получил скорбь, ума рехнулся. Он многих перебил, порубил, запасы в телеге топором иссек, платьешко на себе растерял, с лошади седло и ружье потерял.». Учитывая указанные обстоятельства, челобитчик просил помощи в его поимке и отправке в монастырь. С целью установления болезни Микиты был проведен опрос свидетелей и принято решение сослать его в Покровский монастырь в Угличе, пока он «от своей болезни не излутчает» Баженов Н.Н. История Московского Доллгауза. М., 1909. С. 8.. Микита был отправлен в монастырь на излечение и отстранен от службы.
О просьбе заключения в монастырь говорится и в деле 1680 г. Некий Ивашко князь Андреев сына Мещерский обращается к царю с челобитной по вопросу освидетельствования своего племянника Семена князя Михайлова сына Мещерского, который «с ума своего рушился и беснуется». Ивашко сообщает о подаче челобитной в Разрядный приказ, «чтобы его князя Семена по его скорби и в бесновании досмотреть, как больных и старых и увечных дворян досматривали». Помимо разрядного приказа, истец обратился и к патриарху Московскому с целью провести освидетельствование «.чтобы его беснование и про скорбь отцов его духовных допросить и по допросу, по правилам святых под начала послать в монастырь.» Новомбергский Н. Материалы по истории медицины в России. СПб., 1907. С. 75.. Обращает внимание факт того, что челобитчик отмечает существующую практику «досмотра», а именно как больных, старых и увечных досматривали. Сложно сказать, что конкретно подразумевается под понятием «больных» и что именно имеется в виду: физический или душевный недуг? Однако можно считать, что случай с Семеном не единичен и подобные прецеденты существовали. Интересен процесс освидетельствования - допрос его духовных отцов, которые дали показания, «руки приложили» и показали, что он беснуется. Из челобитной следует и цель прошения - чтобы «в скорби и в бесновании внезапно напрасно не умереть и от святой соборной церкви не быть отлученным». Нельзя не отметить статус лиц, к которым адресовано обращение - царь и патриарх.
В монастыре к буйным могли применять меры смирительного характера в виде наложения оков и строгой изоляции в келье. Примером подобного суждения служит дело Микиты Уварова, помешанного в уме и помещенного в Кириллов монастырь в 1643 г. По решению царя Михаила Федоровича, велено было отправить Микиту в монастырь и держать под крепким началом у церковного пения и келейного правила, кормить вместе с братию, а если начнет дуровать и в послушании быть не захочет, держать его на хлебе и скованным, чтобы от безумия на истину привести, и следить за тем, что бы из монастыря он не ушел Баженов Н.Н. История Московского Доллгауза. М., 1909. С. 17..
Монастыри не всегда выступали местом принудительного заключения умалишенных, о чем можно судить, исходя из челобитной, направленной в мае 1652 г. Алексею Михайловичу от Федьки Шеховского. Он сообщает, что в марте уже извещал царя о гулящем человеке Сеньке Иванове, сыне Топанского, болеющим божьем тяжким недугом, который от этого пакости делает, людей ножом режет, животину побивает, мясо ест сырое, в ночи с огнем по городу ходит. За такие действия Сенька был пойман и заключен в Стрелецкую (т.е. в тюрьму), где его «заволили колодьем, потому что силен и железо ломает» Баженов Н.Н. История Московского Доллгауза. М., 1909. С. 13.. Применяемые меры относятся к мерам общественной безопасности, иного выбора у Федьки не было, он объясняет это далее: «Сеньку Иванова в монастырь нельзя отдать, поскольку это будет представлять опасность для старцев, а из тюрьмы его выпустить нельзя, потому что он пакости может натворить. Челобитчик ожидает решения царя о том, что же делать дальше «о том, что ты, государь, укажешь». Приведенный пример показывает, что в качестве места изоляции психически нездоровых лиц использовался не только монастырь, но и тюрьма - Стрелецкая; умалишенного поместили в нее на общих основаниях и применили меры насильственного удержания - «заволили ко- лодьем», но меры принудительного лечения не применили. Это подтверждает идею о том, что меры принудительного медицинского характера практиковались только в монастырской среде.
Подводя итог, можно сказать следующее. Во-первых, в XVII в. уже существовала практика применения мер принудительного медицинского характера, которые имели характер государственного принуждения, поскольку обращение с просьбой заключения в монастырь поступали в качестве челобитной на имя царя.
Во-вторых, меры не были предусмотрены уголовным законодательством и носили формат частной практики. Уголовное право XVII в., как и уголовно-процессуальное право, не рассматривает вопрос принудительного медицинского лечения в отношении психически больных лиц, совершивших общественно-опасные деяния, поскольку эти вопросы в основном находились в компетенции церкви.
В-третьих, основным процессуальным мероприятием по определению наличия безумия у конкретного лица являлся опрос свидетелей, показания которых заменяли медицинскую экспертизу. Однако могли использоваться и пытки, о чем говорится в деле Микифорки Автомеева, служке Спаса Ефимьего монастыря, которого обвиняли в государственной измене, и его велено было «у пытки расспросить».
Важным аспектом рассматриваемого вопроса выступает четко выраженный гендерный признак. Имеющиеся материалы касаются непосредственно мужской части населения, которая в какой- то момент «рушилась с ума», вследствие чего совершала преступные деяния, представляющие непосредственную угрозу для общества. Челобитных касательно просьбы направить в монастырь или провести освидетельствование в отношении женщин - нет. Подобное положение дел нуждается в некоторых пояснениях. Средневековые женщины, имеющие психические отклонения, условно делились на две категории. В первую входили так называемые ведьмы, представляющие в основном ментальный страх для населения и опасность для церкви, вследствие чего последняя обвиняла их в колдовстве, и, соответственно, данные женщины подлежали физическому уничтожению посредством сожжения. Такие женщины считались не поддающимися лечению, а единственным выходом в таком случае была смертная казнь. Подробно о таких делах говорится в работе Новомбергского Н. Новомбергский Н. Колдовство в Московской Руси XVII в. Спб., 1906.. Трудно представить себе ситуацию, в которой женщина проявляла бы физическую агрессию, совершала многочисленные убийства и т. д., как, например, недоросль Микита Федоров, сын Кучковский. Вторая категория женщин - это женщины, страдающие определенной формой психического расстройства, но не представляющие угрозу для общества, в силу чего на них не обращали особого внимания.
Подводя итог, следует отметить, что до XVIII в. делами умалишенных в основном занималась церковь, и именно монастыри в случаях крайней необходимости служили местом принудительной изоляции и принудительного лечения. Подобная позиция обусловлена тем, что еще не существовало в стране специализированных государственных или общественных заведений, занимающихся содержанием и лечением душевнобольных. Причин такого положения дел несколько. Во-первых, церковь традиционно занимались призрением лиц, не имеющих возможности о себе позаботиться. Во-вторых, вплоть до XIX в. психическое расстройство рассматривалось как расстройство души, а делами души занималась церковь. В-третьих, отсутствовала научная медицинская позиция по данному вопросу, поскольку еще не было сформировано четких научных представлений о том, кто попадает под категорию, подлежащую принудительному лечению. В-четвертых, государство не уделяло особого внимания правовому регулированию положения лиц, страдающих психическими расстройствами, в силу того, что уровень общественной опасности, исходивший от психически больных, этого не требовал.
В ходе проведенного исследования автор пришел к следующим выводам:
Первым официальным законодательным актом, регулирующим правовое положение умалишенных, можно считать Новоуказные статьи 1669 г.; иные же правые акты более раннего времени можно рассматривать с определенной долей условности, поскольку они имеют косвенное отношение к умалишенным, нарушивших установленный порядок и представляющих угрозу для себя и общества.
В XVII в. формируется практика применения мер принудительного медицинского характера, реализуемая в рамках церковной среды. Семнадцатый век можно считать отправной точкой в процессе формирования данного института, о чем свидетельствует имеющийся правовой материал, дающий возможность получить представление о самой процедуре установления наличия психического расстройства и определения способов взаимодействия с лицом, нуждающимся в изоляции.
Применение принудительных мер касалось исключительно лиц мужского пола, об умалишенных женщинах ничего не известно, за исключением лиц, обвиненных в колдовстве.