«УЖАСНЫЕ ИСТОРИИ»: ВОСПОМИНАНИЯ БЫВШИХ ВОСПИТАННИКОВ ДЕТСКОГО ДОМА-ИНТЕРНАТА ДЛЯ ДЕТЕЙ С УМСТВЕННОЙ ОТСТАЛОСТЬЮ О СВОЕМ ДЕТСТВЕ
Алтухова Анна Николаевна -
ассоциированный научный сотрудник, Европейский университет в Санкт-Петербурге
Статья посвящена специфическому нарративному жанру «ужасные истории», его прагматике и значению. Используя концепцию «жалость на экспорт», предложенную Маргаритой Астоянц (Астоянц 2006), автор на материалах биографических интервью с выпускниками интернатных учреждений для умственно отсталых, ставших участниками проекта сопровождаемого проживания, исследует стратегии выстраивания нарративной идентичности информантов в коммуникации с интервьюером. Анализ демонстрирует, что фрейм биографического интервью, участники которого занимают крайне различное социальное положение, вызывает к жизни определенную стратегию - демонстрацию в первую очередь уникального и экстремального опыта. Так, информанты обращались к историям об «ужасах» детского дома-интерната или психоневрологического интерната, где они жили после достижения восемнадцати лет, создавая драматические повествования о насилии в учреждениях и принудительном психиатрическом лечении. Цель данной стратегии - вызывать у слушателя интерес, уважение или сочувствие, которое в крайнем случае может обрести форму просьбы о помощи или желания получить некоторую выгоду. Помимо этого, «ужасные истории» оказываются для людей, имеющих на нынешний момент статус опекаемых, способом заявить о собственной агентности и субъектности, корни которых информанты обнаруживают еще в детстве, наполненном насилием и невзгодами.
Ключевые слова: интеллектуальная инвалидность, анализ нарративов, ужасная история, умственная отсталость, сироты
Введение
В нашей культуре нередко умственная отсталость ведет к исключению индивида из общества, определяя отношение остальных членов к нему. Так, в недавнем прошлом - в конце 1990-х - начале 2000-х - интеллектуальные отличия ребенка могли стать причиной отказа семьи от него, в особенности, если семья была «неблагополучна», или если у ребенка были хотя бы малейшие физические отклонения (Ярская-Смирнова, Тепер, Грек 2008). Интеллектуальные отличия, как и психические или поведенческие, в разных обществах зачастую определяются как девиация, становясь своеобразным ярлыком. Говард Беккер на примере потребителей марихуаны (Беккер 2018) и Томас Шефф, описывая положение людей с психическими расстройствами (Scheff 1966), разработали теорию приклеивания ярлыков. Ярлык не только определяет отношение к индивиду, но накладывает на него некоторые ограничения и задает характерные сценарии взаимодействия с ним.
Так, в нашей культуре интеллектуальные отличия ребенка нередко приводили его в интернатную систему, где он начинал испытывать последствия нового ярлыка - сиротства. Сиротство само по себе в значительной мере влияет на судьбу ребенка (см., напр., Бреева 2004, Schmidt 2009), но в случае с детьми, имеющими даже несущественные отличия в интеллектуальной деятельности, этот ярлык в нашем обществе оказывал на них еще более заметное влияние, фактически лишал возможности встроиться в образовательный трек, ведущий к взрослой самостоятельной жизни. Будучи социальными сиротами1, такие дети распределялись по существующей сети школ-интернатов для умственно отсталых, а некоторые отправлялись еще «ниже» Их число сразу после распада Советского Союза резко увеличилось и росло на протяжении
всех 1990-х годов (Дементьева 2011: 108). По некоторым данным к 1998 году при живых родителях в детских домах и интернатах находилось уже 650-750 тысяч детей по сравнению с 284 тысячами в 1987 году во всем Союзе в целом (Elliott 2008: 4-6). О «нисходящих» сиротских траекториях: от детского дома в дом для инвалидов или вспомогательную школу, или в детский дом для «трудных» детей, а после еще «ниже» в исправительную колонию (Келли 2008). - в детские дома-интернаты для умственно отсталых (далее ДДИ), получив официальный психиатрический диагноз.
Несмотря на запрет отправлять в эти учреждения тех, кто не имел серьезных когнитивных нарушений (Матюшева 2010: 149), вероятнее всего, это случалось. Например, такая участь была характерна для многих детей с синдромом Дауна (Dunn 2000: 157). Западные правозащитники сплошь и рядом обнаруживали, что большинство детей, причисленных к «олигофренам», не имели видимых признаков физических или умственных недостатков и получали направления в эти учреждения без основательной экспертизы (Bilson, Markova 2007: 61, Cox 1997: 112-113), например, из-за «плохого» поведения (Астоянц 2006: 60, Rockhill 2010: 224).
Мой фокус внимания сосредоточен главным образом на выпускниках ДДИ, которые до совсем недавнего времени - до 2014 года - считались «необучаемыми» и не получали школьного образования В 2014 году Министерство образования выпустило «Разъяснения о порядке получения образо
вания воспитанниками, проживающими в детских домах-интернатах для умственно отсталых детей» (Письмо Министерства образования и науки Российской Федерации от 26 мая 2014 г. № ВК-1048/07), призывая соответствующие учреждения предоставлять всем детям возможность получать образование.. Они были лишены возможности не только поступить в училище, но и по факту в принципе покинуть интернатную систему, поэтому многие из них заканчивали свою жизнь в психоневрологических интернатах (далее ПНИ).
Альтернативу такому институциональному пути предлагают общественные организации, движимые концепцией «нормализации» как детства (в отношении сирот), так и инвалидности. Этот подход, с одной стороны, декларирует, что человек с инвалидностью, вне зависимости от тяжести нарушений, имеет право на «нормальную» жизнь наравне с другими людьми (Nirje 1970), а с другой, что каждый ребенок имеет право на «обычное» детство. Благодаря усилиям НКО воспитанники детских домов-интернатов выходили из интернатной системы и начинали жить среди «обычных» людей. Такие проекты называются сопровождаемое проживание. Это явление в России еще совсем малоразвито1, и поэтому истории людей, вышедших из интернатной системы и ставших подопечными НКО, представляются мне крайне интересными.
Описание кейса
Эта статья основана на анализе биографических интервью с выпускниками ДДИ для детей с умственной отсталостью, находящегося в одном из нестоличных регионов России в небольшом городе Пылегорск О некоторых аспектах развития сопровождаемого проживания в российском контексте я писала
в других своих работах (Алтухова 2018а, Алтухова 2018б). Все географические название и имена изменены.. Информантов я нашла благодаря благотворительной организации «Первоцвет», которая создала условия для их самостоятельной жизни. Изначально, более десяти лет назад, «Первоцвет» задумывался как организация, содействующая устройству детей из детского дома в семьи, но постепенно руководство приняло решение переключиться на создание собственного проекта сопровождаемого проживания. В результате было открыто несколько квартир, где воспитанники ДДИ и ПНИ могли пробовать жить самостоятельно. Сегодня в НКО работают местные жители, но когда организация только создавалась, большая часть сотрудников состояла из москвичей и иностранных волонтеров. Эта НКО, в отличие от многих других, появившихся в 1990-х - начале 2000-х, всегда придерживалась светских принципов оказания помощи.
Почти все подопечные «Первоцвета» имеют диагноз «умственная отсталость», за исключением двух девушек, у которых инвалидность по зрению. В зависимости от готовности жить самостоятельно, оцениваемой сотрудниками, подопечные делятся на две группы: часть из них живет в квартирах сопровождаемого проживания, другие - в своих квартирах, которые они получили как сироты от государства. Первые находятся под круглосуточным наблюдением сотрудников, вторые консультируются с педагогами только время от времени по важным и сложным вопросам, типа планирования бюджета.
Моими информантами стали двадцать восемь человек: шестнадцать мужчин и двенадцать женщин в возрасте от 25 до 35 лет. Время пребывания в статусе подопечного НКО у всех разное: кто-то попал в проект еще в подростковом возрасте, а кто-то всего несколько месяцев назад. За все время полевой работы было собрано тридцать восемь биографических интервью длительностью от сорока минут до трех часов. Многие интервью были парными, практически со всеми информантами я поговорила дважды.
Интервью, которые я собирала, касались разных этапов жизни моих информантов: я обсуждала с ними время, проведенное в семье, попадание в детский дом и жизнь в нем, выход из интернатной системы и нынешнее положение в статусе подопечных НКО. Мое внимание привлекло то, что многие могли подробно передать только «ужасные» сюжеты в своей биографии, в то время как другие эпизоды они упоминали лишь вскользь или передавали несвязно. Меня заинтересовала прагматика этих сюжетов и их значение в конструировании нарративной идентичности моих информантов - этим аспектам и будет посвящена статья.
Я опираюсь на интеракционистский подход к анализу нарративов, предложенный Катрин Риссман и развитый многими другими исследователями (de Fina, Georgakopoulou 2011, Langellier 2001, Riessman 2000а, Riessman 2000б). В рамках этого подхода, нарратив - это продукт коллаборации рассказчика и слушателя, и всегда поэтому глубоко контекстуален (Riessman 2000а: 173, 175). Вступая во взаимодействие со слушателем, нарратор выбирает некоторое «я», которое он хочет представить в этом контексте и может переключаться между разными презентациями себя в зависимости от прагматики (Langellier 2001: 3).
Истории о жизни в семье
Многие мои информанты попали в интернатную систему в раннем детстве. Причин и вариантов того, как именно произошел разрыв в семье и определение ребенка в интернат, я встретила множество. Например, Нину мать-одиночка оставила в больнице, потому что она была «слабым ребенком». Артем до тринадцати лет рос с матерью, но она стала пить, и его тетя, «чтобы ничего не случилось», определила в приют. Надя оказалась в детском доме после сообщений соседей в органы опеки о том, что родители девочки пьют и регулярно ее избивают. Вита, по ее словам, сама обратилась к сотрудникам опеки, после того, как пьяная мать чуть не сожгла дом. Тася оказалась в интернатной системе в два года, когда воспитывающая ее мать попала в психиатрическую больницу. Иначе говоря, все мои информанты пришли в интернатную систему из неблагополучных семей, и поэтому детство их было «не сладким», как говорят они сами.
Один мой информант заметил: «Приехавши в интернат, я спрашиваю: а ты что? Ну, я извиняюсь, это спрашиваешь, узнаешь, это как в тюрьме, то есть за что попал, по какой причине» [Егор, январь 2018]. Между сиротами в детском доме, как я полагаю, существуют определенные традиции нарративизации своего прошлого: пересказывая сюжеты из своей жизни друг другу, по-видимому, они формируют диапазон историй или некоторые каноны представления себя. Один из таких канонов - «ужасная история».
Почти в каждом интервью я слышала фразы, типа «мать и отец меня кинули, я им не нужен». Но помимо этого, рассказывая о семье, мои информанты зачастую сообщали мне о домашнем насилии и вопиюще трудных жизненных обстоятельствах. Я хочу остановиться на одной такой истории - на рассказе Нади. На момент интервью ей было 25 лет, и она уже несколько лет как вышла из-под постоянного сопровождения. Надин рассказ про «ужасы» в семье самый подробный из тех, что я услышала, и он настолько велик, что занимает несколько страниц сплошного текста.
Началась эта тема с истории о Надиной маме, которая выгоняла ее зимой на улицу в одних трусах, а после Надя стала вспоминать и о других членах семьи:
У меня, короче, была с родителями не очень такая сладкая жизнь. Потому что они пили, они дрались, и я вот на это все смотрела. И вот только мой папа, например, маму дома бьет. Когда папа мой маму бьет, когда они напьются, я вот так уши затыкаю, бегу, за бабушку прячусь, я говорю: Бабушка! Маму бьет папа! Бабушка подбегает, говорит: ты что, говорит, сын, ты же зачем, говорит, жену свою бьешь? А он говорит: ты не лезь, а то тебе попадет! [...] Он пьяный, опять напился, взял стул и в бабушку, в свою мать, кинул стулом! Бабушка потом, я говорю: бабушка, давай милицию вызовем! [...] Потом папа придет и на меня начинает кричать, говорит: ты тоже у меня сейчас, молокососка, получишь! Я говорю: ты бабушку мою не имеешь права, говорю, обижать. [...] Короче, я очень много, много-много-много-много в своей жизни плохое пережила, вот. И вот тетя всегда Вере [сотрудница «Первоцвета»] говорит: пожалуйста, говорит, берегите Надю, она очень так плохо пережила, говорит, она, говорит, мама ее била, папа ее бил, говорит, никто, говорит, не любил, кроме меня, но вот берегите ее. Она очень-очень-очень много пережила. А Вера говорит: да, мы верим. [.] И тетя говорит: и похороны она пережила, и вот эту пьянку, говорит, все пережила, молодец, говорит [Надя, январь 2018].
Пик «ужасов» Надя относит к возрасту десяти лет, когда ее из семьи изъяли органы опеки. Несмотря на значительную отдаленность этих событий по отношению к настоящему моменту, Надя легко насыщает свой рассказ подробностями, и перед слушателем постепенно разворачиваются все более и более «ужасные» события: от побоев и пьяных выходок отца Надя переходит к рассказу о том, что вся ее еда в детстве была найдена матерью на помойке, а потом вспоминает, как отец ударил мать ножом в живот и изнасиловал ее старшую сестру. Не имея достаточно лексических средств для создания нужного напряжения, Надя использует повторы и однообразные конструкции, но драматизм повествования создается за счет включения прямой речи и использования настоящего времени.