Несмотря на весь «ужас» происходящего и малый возраст героини, на протяжении всего рассказа Надя заявляет о себе как о действующем субъекте: именно она предлагает вызывать милицию, она защищает бабушку и мать перед отцом. История о домашнем насилии становится способом рассказать о противостоянии ему. И я хочу обратить внимание на пересказанный Надей разговор ее тети и сотрудницы «Первоцвета». Вставляя этот диалог, Надя подсказывает слушателю, как нужно относиться к ее историям - необходимо признать, что она «молодец», и испытать особенное чувство от столкновения с таким уникальным и экстремальными опытом. Постулирование подобной уникальности оказывается общей чертой всех подобных историй, которые мне довелось услышать.
Рассказы о жизни в ДДИ
В интернатной системе мои информанты провели разное время: кто-то несколько лет, а кто-то больше пятнадцати, кто-то сразу попал в ДДИ, кто-то прошел через несколько сиротских учреждений, прежде чем оказаться там. Несмотря на столь разный опыт, практически в каждом интервью мои информанты касались темы «таблеточек», которыми их «пичкали» в детском доме. Разобраться в прагматике таких историй я хочу на примере рассказа Паши:
Укол дадут, укол в жопу, и спать. Потом встаешь, стены одни (смеется). И все. А как там было, как, когда - сам не помнишь. И все. Ну доза вот, доза большая. Я сам раз вот испытал, ну там, побег у меня был с пацанами. У меня мужской блок был, второй этаж. А мы, три часа ночи, короче, побежали. Зима была еще, градусов 15. На шторке, вверх, вниз. Ну нам укол, короче, нам написали. Если спать не хочешь, нам когда укол давали, мы их сразу, ну кто как. Кто может десять раз так (показывает, как отжимается), ну я постоянно отжимался, еще когда дома жил. Я могу пятьдесят раз, на кулаках могу. И эта вся дурь, вся идет. Дурь. И не спишь сразу [Паша, январь 2018].
История Паши (и многие другие ей подобные) - это история не послушного мальчика, который подчиняется воспитателям, но того, кто противостоит им, проявляет изобретательность и с легкостью справляется с проблемами. Так, через истории о тяготах жизни в детском доме мои информанты выстраивают образ себя как тех, кто действует по своему усмотрению. Поэтому в рассказах они дерутся с обидчиками, совершают побеги, вальяжно курят прямо в своих комнатах, находят водку, варят картошку при помощи самодельных кипятильников и вместе с потом от отжиманий выводят из тела действующее вещество1.
Эксклюзивный опыт призван не просто шокировать слушателя, но вызывать «уважение» Девушки, по рассказам, тоже прибегали к различным техникам, позволяющим ввести врачей
в заблуждение, например, прятали таблетку под языком. Я вижу большое сходство с тем, что описывает исследователь нарративов Стэнтон Уортам, показы
вая, как информантка поражает исследователя историями своих абортов (Wortham 2001: 122-128).. Исследователь - это подходящая аудитория для таких историй, поскольку сотрудники «Первоцвета» уже не раз их слышали, и я наблюдала, как они осекали моих информантов при попытке рассказать что-то подобное. Оставшись же наедине со мной, информанты получали возможность произвести впечатление своим рассказом и задержать мое внимание на себе. В этом смысле истории о том, как сегодня педагоги помогают им делать ремонт или совершать покупки в магазине, оказываются менее выигрышными, не столь интересными для слушателя, а, кроме того, рассказывая их, мои информанты вынуждены были сообщать о своей не полной самостоятельности и «подконтрольном» положении. В этом плане выбор именно «ужасных» историй для рассказа кажется вполне понятным, они подходят для поддержания интереса собеседника.
Как и в истории Нади, постулируемая уникальность опыта нередко оказывается сопряжена с агентностью, но часть историй, из тех, что я услышала, была передана от лица «жертвы обстоятельств», как, например, в рассказе Нины:
И: Они [воспитатели] по-человечески были какие люди?
Н: Тоже были нехорошие. Тоже били, еду, бывало, отбирали.
И: А за что?!
Н: Ну, есть хотелось, возьмут котлетку, отломят от ребенка и съедят. Это такое все было, да. И приходилось как бы.. .ну, мы боялись. Пугливые все были. Мы были, как котятки с большими глазами испуганными [Нина, октябрь 2019].
Рассказав сначала о том, как старшие дети били маленьких и ее в том числе, Нина вспомнила и о воспитателях, которые отбирали еду у воспитанников в и без того «голодные годы». Но Нина, в отличие от многих, не рассказывает о мести сотрудникам - об ограбленном складе с продуктами, например. Она стремится показать свою беспомощность. Создавая картину своей беззащитности, многие мои информанты вписывали историю своего сиротства в трудное время, которое переживала вся страна. «Голодные девяностые» становятся значимым фоном происходящих событий, подтверждением безнаказанности тех, у кого была власть:
Ну, девяностые, можно сказать, голодные дни прошли, как мы их называем, называли «голодные дни» тогда, когда были ребята наказаны вообще ни за что. Это, то есть, извиняюсь, тебе по морде ремнем дадут, еще в комнату да без обеда и без завтрака [Егор, январь 2018].
Как детдомовцы девяностых они вспоминали о случаях сексуального насилия и жестокости в детском доме, о пьяных санитарах и воспитателях, о смертях среди и сирот, и сотрудников1. Все это, по их рассказам, было возможно только в те года «беспредела», охватившего всю страну. Из одного интервью в другое кочевала одна и та же фраза: «мы не жили, мы выживали».
Я решила сбежать. Ну сколько, наверное, неделю погуляла, в [родной город] съездила. В [родной город] съездила, хотела помощи какой-то услышать или, не знаю. А приехала туда - чужой человек [сестра]. И я поняла, что никому каждый человек не нужен. Если ты сам за себя не постоишь, за тебя никто не будет стоять. Вот я сейчас живу, я стою сама за себя. И защищаю своих детей. Я нужна сейчас только ради для своих детей. И дети нуждаются во мне в этом. Больше я никому не нужна... [плачет, всхлипывает 1 минуту] [Кира, январь 2018].
Это тоже история о побеге из детского дома, но, в отличие от сюжета, который мне передал Паша, она рассказана не для того, чтобы показать силу героини и ее противостояние системе. Начав с описания насилия в детском доме (которое я здесь опускаю), Кира переводит рассказ в плоскость настоящих переживаний, которые, в этой логике, оказываются продолжением тех страданий и лишений, которые она терпела в детстве. Многие мои информанты переживали сильные эмоции, рассказывая об ужасах, но Кирин случай кажется мне особенным.
Во время интервью Кира методично касалась только тех тем, которые должны были вызвать сочувствие, и круг этих тем был действительно многообразен. Это был по-настоящему «грустный рассказ» О подобном обращении с детьми в специальных детских домах писали также люди, которые
сами прошли через эту систему, однако вопреки обстоятельствам и ошибочно поставленным диагнозам, стали образованными людьми: например, Тамара Черемнова и Рубен Гальего. Особенности этих и других автобиографий людей с инвалидностью проанализированы в работе Елены Носенко-Штейн (Носенко-Штейн 2018). О жестокости персонала замечала и Анна Клепикова, написавшая монографию от лица волонтера специального детского дома-интерната (Клепикова 2018). Насилие и тяготы - то, с чем сталкивались дети в детских домах и в советское время, и в 1990-х, и что происходит и по сей день в некоторых учреждениях. Этот термин вводит Ирвинг Гоффман, обозначая один из вариантов рассказа о себе, при которой
субъект выбирает исключительно «провальные» сюжеты (Гоффман 2019: 182). Термин «Ужасная история», предложенный Еленой Ярской-Смирновой и который я использую и в другом значении, тоже видится мне удачным для описания этого феномена (Ярская-Смирнова 1997). «сироты». Она подробно рассказала, какие лишения терпела в детском доме, как ее избивал муж, как она не может собрать деньги на обувь сыну, как ее дом разваливается, и никто не помогает ей с ремонтом. Апофеозом ее рассказа стала сцена плача. В конце интервью Кира недвусмысленно намекала на то, что ей не хватает денег и она будет рада получить их.
По замечанию Маргариты Астоянц, одна из стратегий детей в детских домах - это «жалость на экспорт»: дети используют свою позицию «сироты» для того, чтобы вызывать жалость у тех взрослых, контакт с которыми может принести им определенную выгоду (Астоянц 2006: 61-62). Мои информанты, видимо, должны быть хорошо знакомы с подобной стратегией. Такие тактики саморепрезентации позволяют и бывшим детдомовцам вызывать у слушателей сочувствие и надеяться на получение некоторых благ.
интервью выпускник интернатный ужасные истории
Ужасы в ПНИ
Для моих информантов ПНИ - это место, наделенное совсем иным смыслом, нежели детский дом. Если время, отведенное ребенку в ДДИ, имело зримые границы, то попадание в ПНИ означало одно:
С Пылегорского [ДДИ] потом увозят в детский дом взрослый, в ПНИ. И из ПНёв больше никогда не выходишь. Ну, навечно там остаешься, в ПНях, до старости. И в ПНях там и умираешь, там тебя и хоронят [Надя, январь 2018].
Интернат в представлении многих - это место, где человек может оставить любые надежды, более того, это место, где люди исчезают без следа: некоторые мои информанты по нескольку раз в течение разговора возвращались к теме интернатовских кладбищ, безымянных могил и уничтоженных личных вещей. ПНИ - одно из самых пугающих мест, откуда сложно выбраться, но об одном из способов мне рассказала девушка Вита:
В: Ну связывалась я с Митей. Вот. А он уже здесь был. И я ему сказала, что я хочу в Пылегорск [В «Первоцвет»]. Ну он меня услышал, я попросила номер [руководителя НКО]. Ну получилось все как, ну, у нас там такое, что вот дают таблетки.
И: В ПНИ?
В: Да, всякие таблетки, психотропные, конечно. Это не выдержишь. Ну не только я, и другие не выдержали бы, конечно. Вот. И каждый любой другой тоже так же хочет уехать, как вот уехала я. Вот. Ну я потом стала созваниваться с Лидией Алексеевной [руководитель НКО], говорить, что я вот хочу очень сюда. Рассказала всю свою проблему, ну что давали таблетки, вот это вот все.
И: А тебе много давали таблеток?
В: Ну давали мне таблеток, ну вот как сказать. Сонапакс, фенозапем там, потом, что давали, этот, унилилептил, там еще какие-то называется. Даже доходило такое, даже, что, ну, вот как смертельные уколы колят. То есть мне пытались тоже это сделать. Но я избегала всякими видами [Вита, январь 2018].
Иначе говоря, после серии звонков Вита добилась того, чтобы «Первоцвет» помог ей выйти из интерната, и сейчас она живет в одной из квартир сопровождаемого проживания. Она считает, что все удалось, благодаря ее настойчивому рассказу о таблетках1. Сам Митя, к которому она обратилась, покинул ПНИ примерно тем же способом. Сначала он звонил сотрудникам «Первоцвета», рассказывая о таблетках, а потом и вовсе сообщил им, что больше не может так жить и собирается повеситься. Насколько я знаю, это не единственные случаи, когда люди выходили из интерната таким образом.
Бывшие подопечные сравнивали ПНИ с тюрьмой и подчеркивали свой статус бесправных заложников. Если из детского дома можно было сбежать на пару часов ради веселья, то рассказ о побеге или выходе из ПНИ - это история обретения настоящей «свободы» и «дееспособности» О назначении психотропных препаратов проживающим в ПНИ, а также об их частой отправке в пси
хиатрические больницы замечала в своей книге Анна Клепикова (Клепикова 2018: 260-264). Категория крайне важная для людей, находящихся в психоневрологическом интернате.. Я предполагаю, что подобная риторика могла появиться вследствие контакта с сотрудниками «Первоцвета», которые занимались выводом людей из интернатов. Вероятно, активистский дискурс влиял на то, какие варианты саморепрезентации складывались у жителей ПНИ и на их риторические стратегии. Рассказы о таблетках - как раз подходящий пример.
Вместе с тем, если роль «слабого», нуждающегося в помощи человека, для Виты оказывается приемлема, то для Мити нет. И в другом месте своего рассказа он упоминал о других аспектах жизни в ПНИ. Так, он заметил, что в интернате копал «аккуратненькие» ямы для могил и защищал стариков от руководства интерната, создавая образ человека, который видал жизнь не понаслышке. В том же ключе стоит интерпретировать историю о том, как он со своим товарищем Русланом тратил «миллион» (сиротские накопления), катаясь из интерната на такси в ночные клубы. Другой информант - Демид - своему бесправию в ПНИ противопоставлял историю о том, как он запустил в лицо директора интерната камнем за то, что тот воровал его деньги. Таким образом, часть историй о жизни в ПНИ рассказывались мне зачастую, чтобы показать, что и в то тяжелое время мои информанты с невероятной изобретательностью развлекали себя, стараясь избежать наказания. В данном случае, это уже не истории, призванные вызвать жалость, но рассказы о свободе действия и агентности.
Заключение
Нынешняя жизнь моих информантов не содержит в себе большого числа событий: она подчинена скучной и малопримечательной рутине. Познакомившись со мной и увидев, что я проявляю интерес к историям об ужасной действительности интернатов и неблагополучных семей, мои информанты получили возможность продемонстрировать свои умения в создании захватывающих историй. Сами же умения, как я полагаю, они обрели значительно раньше, поскольку истории про детский дом, насилие в семье и в ПНИ должны были пользоваться спросом как у других подопечных этих учреждений, так и у волонтеров и сотрудников НКО, которые хотели их вызволить оттуда.