В автобиографиях выходцы из непролетарской и некрестьянской среды не боялись своего происхождения и не скрывали его, более того, пытались его использовать, демонстрируя сложность жизненного пути и муки нахождения в «чужой» и «далекой по духу атмосфере». Апеллируя к социальным корням, молодежь объясняла этим личные недостатки. Так, член РКСМ А. Коваленко-Шта- нова вину за несознательность и политическую безграмотность возложила на ближайшее окружение и непосредственно на отца, который «находился вне рабочей среды и вел полуинтеллигентский, полумещанский образ жизни»22. Со слов автора, подобные условия воспитания, а также религиозность и слухи о бесчинствах и зверстве большевиков заставили ее настороженно относиться к советской власти.
Молодежь старалась любым способом показать свою связь с рабочим классом. Активный работник Тарской городской комсомольской организации Вениамин Енарьев писал: «Родился в чиновничьей семье, благосостояние которой было средним... Жизнь моя протекала на заводах, на которые назначался отец контролером. Живя на заводах, мне приходилось все время сталкиваться с жизнью рабочих, следствием чего появилось чувство недоброжелательности к богатому классу, которое с течением времени разрасталось»23.
Довольно наивно, но очень показательно стремление члена Омской организации РКСМ С. С. Богородицкого доказать свою близость и сострадание к тем, кто в условиях царизма терпел разного рода лишения. Он вспоминал: «Меня удивляло и поражало то имущественное положение учившихся вместе со мной детей рабочих, при котором они не могли даже купить себе учебники, тетрадку и карандаш. Многих из-за бедности выкидывала из школы строгая учительница. Украдкой от старших я еще бессознательно воровал бумагу у отца, перья, карандаши и дарил их своим товарищам»24.
Одной из стратегий завоевания расположения и сочувствия комсомольской ячейки стало повествование о трудностях детства. Для большинства молодежи 1920-х годов детство действительно выдалось сложное. Во многих автобиографиях пережитое -- личная трагедия: потеря семьи, детский дом, голод, унижение, физическое насилие. Знакомство с воспоминаниями дает ясное представление, почему юноши и девушки так яростно отстаивали свои убеждения и право на строительство нового мира, как им тогда казалось, более справедливого, свободного, счастливого. Безусловно, степень трагизма в каждой биографии разная. Приведем в качестве иллюстрации выдержки из двух документов.
Ксения Караваева, которую на комсомольском собрании решили выдвинуть на активную работу, так описывала детство: «После одной зимней поездки отец заболел, захаркал кровью, охрип. Скоротечная чахотка скрутила его. Осталась развратная пьяная мачеха, такие же ее подруги и друзья. И я стала рассылкой по кабакам, прислужницей буйных друзей мачехи и нянькой ее ребенка, с которым часто оставалась на целые ночи, переживая все страхи, каких только набралась от баб-соседок и подружек. В это же время я узнала близко окружающих детей, моих сверстников и товарищей. <...> Мы не были детьми, мы были стариками, ужасными, уродливыми стариками. У нас не было детства. Слишком много мы знали и слишком точно копировали взрослых»25.
Активный работник Тарской организации РКСМ Петр Наронович в автобиографии указывал: «Я родился 13 июня 1903 г в городе Таре в обывательско-мещанской семье отца фельдшера и матери, занимающейся хозяйством, довольно зажиточных. Казалось бы, что мое детство должно было протекать в хороших условиях, но на самом деле этого не было. Ставши пятилетним ребенком, я уже не имел представления о хорошей жизни. Моим отдыхом были луга, леса и реки местной флоры и фауны. Каждый день я уходил с товарищами в лес или еще куда-нибудь, где я проводил время»26.
Как видно из приведенных отрывков, детство и судьбы молодых людей сложились по-разному. Оба автора дают понять, что в ранние годы им было непросто. Однако, несмотря на старания Петра Нароновича сформировать образ пережитого трудного детства и тем самым расположить к себе других членов комсомольской ячейки, аргументы выглядят неубедительно. Этот и другие факты, изложенные в автобиографии, не были оценены комсомольским собранием, которое вынесло решение не считать Петра активным работником, даже несмотря на то что он являлся членом партии27.
Следующим элементом, присутствующим в большинстве автобиографий, было описание семейных отношений. Семья и родители для молодежи выполняют важнейшую роль в качестве агентов социализации. Опираясь на коллективный опыт родительского поколения, молодежь приобретает знания и навыки. Однако послереволюционные годы были отмечены инверсией семейных ценностей. Данное обстоятельство можно объяснить несколькими причинами. Уже перечисленные нами трагические события российской истории начала ХХ в. привели к резкому сокращению количества семей, полных семей и росту детской беспризорности. Воспитанная в детдомах и приютах молодежь 1920-х годов оказалась лишена традиционных семейных ценностей, поэтому в дальнейшем испытывала сложности с их воспроизводством. Другим фактором стала идеология, объявившая патриархальную русскую семью пережитком прошлого28. Официальная пропаганда формировала у молодых людей представление о взрослых и родителях как ретроградах, не способных понять происходившие в стране изменения и поэтому не готовых поддержать процесс модернизации. Тем самым подрывался авторитет старшего поколения и семьи в целом, был инспирирован семейный конфликт, «конфликт отцов и детей», оказавшийся в том числе результатом поиска молодежью новой идентичности.
Анализ содержания автобиографий позволяет выделить две основные стратегии, выбираемые молодежью при характеристике семейных взаимоотношений. Комсомольцы непролетарского происхождения чаще заявляли о конфликтах и разрыве с родителями. Для них семья выступала символом «прошлой жизни», от которой стремились избавиться, подчеркивая ее «мелкобуржуазный гнет», «атмосферу суеверий и обрядностей», «презрение». Открытая критика семьи стала одним из способов солидаризации этой группы юношества с пролетарской молодежью, а также новыми ценностями, взглядами и убеждениями, прививаемыми официальной идеологией. Например, Василий Любимов в автобиографии признавался, что его отец был служителем культа: «Моим отцом был поп (пишу был, потому что я вот уже несколько лет не имею с ним ничего общего)»29. Испытывая давление, слушая со стороны отца назидания и устрашения, юноша принял решение уйти из дома. В 1920 г. устроился на работу рассыльным, вступил в РКСМ, получил направление на рабфак. Иными словами, сюжет автобиографии построен на очевидном противопоставлении двух этапов жизни молодого человека: отказавшись от отца и поддержки семьи, Василий предпочел посвятить себя партийно-союзной работе, веря в мировую революцию, советское будущее, он вполне осознанно разделил судьбу многих комсомольцев.
Вместе с тем представители рабочей молодежи склонны были писать о единстве социально-политических взглядов и поддержке родными. Яков Ре- зиновский указывал, что родители по поводу вступления в комсомол «против ничего не имели, наоборот, говорили, что только в РКСМ рабочий подросток найдет и получит должное воспитание»30. Подобные суждения встречаются в документах довольно часто. Это позволяет сделать вывод о том, что кризис семьи в начале 1920-х годов не имел всеобъемлющего характера. «Конфликт отцов и детей» был скорее одним из идентификационных механизмов, который активно использовался и властью при конструировании советской идентичности, и частью молодежи, стремившейся соответствовать этим социально-политическим тенденциям.
Лейтмотивом большинства автобиографий стали антагонизм старого и нового, противопоставление прошлого и настоящего. Дореволюционный период молодежь оценивала как время помещичьего произвола, чиновничьей безнравственности и жестокости. «Мне неприятно и больно, очень больно вспоминать всю эту жизнь, ведь в ней нет капли света, чтобы можно только вспомнить спокойно с радостью, как вспоминают все», -- отмечала в автобиографии Клавдия Сытытова31. Комсомольцы подробно описывали свои лишения и страдания, одновременно не забывая указывать на непримиримую борьбу со старым режимом, формируя образ активных приверженцев нового строя.
Активисты демонстрировали мужественное преодоление самих себя и трудностей, с которыми приходилось сталкиваться. Вот как об этом пишет активный работник 3-го района РКСМ г. Омска Василий Васильев: «В мае 1921 г. я был избран в состав райкома, отозван с транспорта и назначен на должность завучраспрода 3-го района. В тот самый момент, когда здесь почти ничем не снабжались активные работники, все отсюда бежали где лучше, я оставался работать, несмотря на очень плохие экономические условия. Осенью и зимой я все-таки не бросил работу, не разочаровался, несмотря на то что ходил совершенно босой или в суконных черевичках по колено в грязи»32.
Главная критика прежней эпохи фокусировалась на отсутствии возможности учиться. Действительно, тексты автобиографий свидетельствуют о разном уровне образования молодежи, это проявляется и в объеме написанного, и в содержании, в характере и способах подачи информации, в языке и речевых оборотах, грамотности повествования, логичности текста. Большинство документов говорят о низкой грамотности пишущих. Но среди авторов есть и те, кто даже в условиях революции и Гражданской войны смог окончить гимназию. Однако юноши и девушки этим не хвастаются, а скорее оправдываются перед товарищами. Александра Пчелкина просила перевести ее из кандидатов в члены РКСМ и не презирать только за то, что она окончила шесть классов гимназии33. Крайне любопытный способ доказать страдания в обучении выбрал Петр Наронович. Давая оценку этому периоду жизни, он указывал на окружение «мелкобуржуазной стихией», под которой понимал нарядно одетых барышень и кавалеров, к тому же увлекавшихся танцами. Дабы не дать заподозрить себя в симпатиях и близости к этим юношам и девушкам, Петр четко заявляет, что его никто не любил: «[Даже учителя] ненавидели, чаще других спрашивали меня по разным предметам, в общем глумились надо мной»34.
К пережиткам прошлого комсомольцы относили религию. Проводимая властью кампания по искоренению религии не могла не сказаться на восприятии юношеством традиционной веры в бога и церкви. В автобиографиях молодежь отмечала, что советская власть дала им иное представление о жизни и мире, освободила от религиозных заблуждений и суеверий. При этом многие осознавали и признавали право старшего поколения, своих родителей на сохранение веры. Так, по мнению Н. Герштейн, религия «была их единственной радостью в жизни. Вера в милости Всевышнего поддерживала их в трудном пути жизни»35.
Осуждение прежней жизни создает перед авторами документов мотивацию для вступления в РКСМ и партию. Однако, несмотря на заявленные симпатии и поддержку советской власти, молодежь слабо представляла ее сущность. Как показали выводы комиссии по пересмотру активных работников, политическая грамотность комсомольцев была крайне низкой. Молодежь не знала ни программы, ни устава коммунистической организаций36. Об этом же свидетельствуют тексты автобиографий. Отвечая на вопрос о причинах вступления в РКСМ, молодежь указывала: «желала ознакомиться получше с Советской властью и РКП»37, «захотелось узнать, что такое союз и в чем заключается его работа»38, «захотелось политически развиваться»39. Таким образом, знания молодежи о коммунистической идеологии были поверхностными, и причины вступления в РКСМ были не идеологическими, а исключительно просветительскими.
Ценность автобиографии заключается в возможности выявить особенности восприятия молодежью исторически значимых событий. К таковым, безусловно, относятся революционные потрясения первой четверти ХХ в. Большинство авторов встретили 1917 г. 13-16-летними подростками. С точки зрения юношеской психологии это важнейший возраст для формирования личности и ее последующей идентификации, складывания «мы»-концепции40. Можно предположить, что такое знаковое событие, как революция, максимально ярко отражено молодежью в автобиографиях. Однако из 43 документов лишь в 13 есть упоминание о ней. Кроме того, из 13 только в трех ей отведено место важнейшего эпизода в жизни подростка. Для большинства же революция прошла незамеченной. А. Коваленко-Штанова указывает: «Революция 1917 г. и переворот в Омске 1918 г. для меня прошли незаметно ввиду моего малолетства (13-14 лет)»41. Родившийся в 1905 г. Дмитрий Шильмовер отмечал: «Картины революции проходили мимо меня, не задевая меня, а оставляя лишь о себе легкий след»42.
Гораздо подробнее в документах молодежь говорила о Гражданской войне. Любопытно, что юноши не скрывали своей службы в Белой армии, однако все же отмечали, что служба была вынужденной, активных действий не принимали, находились в госпитале или в частях связи, при первой возможности переходили на сторону красных. Воспоминания о жизни в Омске в период пребывания А. В. Колчака присутствуют в подавляющем числе автобиографий (31 из 43). Встречающиеся сюжеты несут в себе резко негативную эмоциональную окраску. Авторы используют недвусмысленные определения: «колчаковщина»43, «колчаковский произвол»44, «реакция Колчака»45.
Содержание автобиографий позволяет сделать вывод о наличии у значительной части молодежи веских причин ненавидеть это время и «власть Колчака». У многих семьи были вынуждены бежать, прятаться, родители и близкие люди оказались или в тюрьме, или расстреляны. Оставшиеся без семьи подростки помещались в приюты, где, со слов Сергея Рунева, испытали «все тяжести колчаковского времени»46. Член РКСМ Зина Павленко, ставшая свидетелем свержения советской власти в Петропавловске, отмечала физические страдания от казачьих нагаек и постоянное чувство страха быть арестованной47. Безусловно, мы допускаем, что часть информации, представленной в автобиографиях, -- плод юношеских воображений и преувеличений, что ни в коем случае не мешает сделать вывод о формировании негативного образа Белого движения в массовом сознании комсомольской молодежи и складывании на этой основе коллективной идентичности.