В последних числах 1917-го и в самом начале 1918 г. Богораз пишет уже не рассказ, а острую публицистическую статью «Большевизм как религия», в которой обращается вновь к теме сопряжения религии (христианства) и социализма. Статья вышла под псевдонимом Тан, который Богораз использовал в своих литературных и публицистических публикациях, 3 января 1918 г., за три дня до разгона Учредительного собрания, в газете «Петербургское эхо» Газета была закрыта большевиками после известного постановления Совнаркома от 18 мар-та 1918 г. о закрытии «буржуазных газет».. Эту газету издавал один из двух знаменитых братьев журналистов Бразуль-Брушковских -- петербургский журналист Дмитрий Иванович Бразуль-Брушковский. Его брат, живший в Киеве, прославился на всю Россию разоблачительными публикациями по делу Бейлиса, сыгравшими важную роль в оправдании последнего. В Санкт-Петербургском филиале Архива Академии наук, помимо газетного оригинала [16], есть черновик этой статьи Тана, в которой сохранились полностью те фрагменты, которые были вычеркнуты в последний момент перед публикацией в газете, но именно они представляют значительный интерес в контексте рассматриваемого нами вопроса. В этих изъятых из газетного текста фрагментах Богораз писал, что социализм и христианство -- два родных брата. Создательницей новой религии -- социализма -- была интеллигенция, народ с восторгом принял эту новую веру, изменив ее в соответствии со своим пониманием. Религиозная форма социализма, доступная широким массам, -- это большевизм. Подобно тому как христианство разрушило Рим, социализм в той форме, в которой он пришел к власти, по мнению Богораза, разрушает Россию. Он предвидит Гражданскую войну и цивилизационную катастрофу.
Когда в начале 1990 г. стало широко доступно репринтное воспроизведение парижского издания книги Н. А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» (1955), более всего автора этой статьи поразило в ней описание большевизма: «Большевизм воспользовался всем для своего торжества. Он воспользовался объективной невозможностью дальше вести войну, и он провозгласил мир. Он воспользовался свойствами русской души. ее религиозностью, ее догматизмом и максимализмом, ее исканием социальной правды и царства Божьего на земле, ее способностью к жертвам и к терпеливому несению страданий, но также к проявлениям грубости и жестокости, воспользовался русским мессианизмом, всегда остающимся, хотя бы в бессознательной форме, русской верой в особые пути России. Он воспользовался историческим расколом между народом и культурным слоем, народным недоверием к интеллигенции и с легкостью разгромил интеллигенцию, ему не подчинившуюся...» [17, с. 115]. Спустя почти тридцать лет, когда это описание стало для российского читателя хрестоматийным, нельзя не удивиться определенному сходству в оценке большевизма, которую Бердяев дал в 1933-1937 гг., а Богораз -- в 1918-м.
Скажу откровенно и прямо: я бывший оборонец В 1914 г. В. Г. Богораз добровольцем отправился на фронт, хотя ему было уже 50 лет. Был на-чальником санитарного поезда, участвовал в военных действиях. В начале 1917 г. Богораз стал так называемым революционным оборонцем, т. е. поддерживал Временное правительство, желавшее продолжения войны для защиты Отечества., бывший интеллигент, бывший буржуйный наемник (ведь все это теперь отменено), тоже готов уверовать вместе с другими большевистскому Богу. Как обращенный язычник, я готов поклоняться этому новому коллективному большевистскому Христу.
Мучительно ищу его, но не могу найти.
Вот словно нашел и даже за хвост ухватил, но он ускользает от меня, как будто намыленный.
Я понимаю, конечно: окончена война. Мы, оборонцы, уже политически умерли. И те, которые еще ходят и пищат, ведь это живые покойники.
Вместо войны надо вести теперь разговоры о мире, отныне неизбежные. Твердость Карахана и Троцкого -- это наша последняя надежда, надежда национальная.
Я изумлялся сперва, когда Каменев стучал кулаком по брестскому столу Речь идет о втором составе советской делегации на мирной конференции, открывшейся в Брест-Литовске 22 декабря 1917 г., в которую входили Л. М. Карахан, Л. Д. Троцкий (министр ино-странных дел), Л. Д. Каменев и др. Договор был подписан 3 марта 1918 г. делегацией, возглавляемой Г. Я. Сокольниковым.. Под носом у генерала Гофмана Генерал Макс Гофман, участвовавший в переговорах в Брест-Литовске с немецкой стороны., и каюсь, даже спрашивал: -- А как он стучал, -- может быть, сидит под столом и тукает в доску с обратной стороны или как-нибудь сбоку, как на спиритическом сеансе.
Но теперь я привык и тоже осмелел и стучу: -- Не слушаю, под суд, под суд!
Будем судить Вильгельма и прочих империалистов!
Вслед за президентом Вильсоном и английскими газетами меня восхищает мужество Троцкого и его непримиримая грядущая революционная война.
Правда, вчера солдатик, приехавший с фронта, -- приехавший на буфере, верхом, по-своему рассказывал мне: «Требовал немец по тысяче рублей с головы».
-- Ужели заплатим? -- спросил я осторожно.
-- Хватит у буржуев, -- сказал он раздумчиво.
Впрочем, -- какими деньгами... Если бумажными керенками, то, пожалуй, не дорого.
Десять месяцев минуло от начала революции. За десять месяцев многому научишься, даже нехотя.
Надо, наконец, признаться, и, пожалуй, покаяться (хоть каяться собственно не в чем), мы, оборонцы, и все социал-патриоты, и даже вся вообще российская интеллигенция, не сумели понять, какая у нас революция.
Мы воображали, безумцы, что русская революция -- это революция политиче- ски-национальная, вроде Великой французской революции, во имя обновленного отечества.
Помните начало марсельезы:
-- Allons, enfants, de la patrie! Вперед, сыны отчизны! (фр.)
Звуки марсельезы прокатились по целой Европе, а в начале ХХ века зажгли, наконец и Восток, ближний и дальний, Турцию, Персию, Китай.
И мы воображали, что русская революция -- это последняя из серии, самая последняя и самая великая из всех. По всей Европе, по всему цивилизованному миру, несмотря на войну, прошел единодушный вздох облегчения -- пала последняя твердыня деспотизма, обрушился престол московитского самодержавия.
[Ненужная интеллигенция, вымирающий класс, вроде птеродактиля... Голос живой загробный опять вопросил: Где твоя религия? Ты, интеллигенция, искони была носителем религии. В мире воцарилась религия, рожденная тобой. Любуйся: твой идеал стал жизнью.
Социализм или христианство? Социализм и христианство два родных брата.... Социализм разрушает Россию. Христианство разрушило Рим.] [18, л. 1].
Для нас, интеллигенции, лозунгом, как помните, была борьба против так называемой измены российского двора российскому отечеству. И мы, социал-патриоты и даже социал-пораженцы, приняли революцию как право отказаться наконец-то от этого постылого и противоестественного пораженчества.
Наше старое отечество -- тюрьма, православно-полицейская, канула в вечность.
Нам подарили игрушку, отечество, новое с иголочки, новенькую республику, только отчеканенную, правда, республику-керенку, но эта республика-керенка шуршит такой шелковистой бумагой. У нас было собственное отечество, собственная grande nation Великая нация (фр.)., не хуже, чем у всех просвещенных народов. У нас было, что оборонять. Мы стали оборонцами.
И вдруг оказалось, что мы ошиблись, что мы не поняли российской революции.
Российская революция -- это не революция политически-национальная, это революция другого типа, тоже исстари знакомого земному человечеству, это революция социальная, и еще глубже, религиозная.
Пожалуй, с непривычки покажется смешно: какая уж тут религиозность, скорее антирелигиозность, пожалуй, антиправославие. Но антиправославие движется все в той же религиозной плоскости.
Рядом с интеллигенцией и всей грамотной Россией оказалась еще и другая Россия, малограмотная и просто безграмотная, неизмеримо более обширная, -- та России, которая еще не жила политически, которая довольствовалась ветхой традиционной формулой:
«Царь-батюшка, Русь-матушка,
А больше ничего» Чуть искаженная цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»: «“Русь- матушка! царь-батюшка!” И больше ничего!» [19, с. 90]..
К третьему году войны эта бездарная формула разлетелась в клочья и заменилась стихийным слепым пораженчеством масс. «Нам и под немцем хуже не будет». Действительно, хуже того, что было, не будет никогда, не будет и под немцем.
[Сумерки Европы. Апокалипсис Европы. Эта война никогда и никак не окончится.... Как окончить войну? Разгромом Германии? Германия -- сердце Европы, великое и злое. Окончить войну революцией? Гражданская война -- завершение войны международной.
Ненависть на ненависть не рождает любви. Разрушение не даст творчества.... Россия под вопросом. Вероятно, Россия воскреснет, хоть и не стоит того. Сумерки духа. Цивилизация покатится с горы. Иссякнет наука. Одичает могучая техника. Запустеют одинаково и святые Афины -- Париж, и дикая Спарта -- Берлин. Бывшая великая Россия станет как большая деревня] [18, л. 2].
Революцию и новое учение эта безграмотная масса восприняла исключительно и всецело, как учение религиозное. Впрочем, ей не был доступен никакой другой метод восприятия, кроме религиозного.
Вместе с революцией народная масса не отказалась от своего темного, слепого пораженчества, но она просветила его и нашла ему высшее оправдание в этом новом религиозном учении.
Религиозная революция по существу универсальная. Она не имеет национальности, враждебная отечеству. «Пролетарии не имеют отечества» Цитата из «Манифеста коммунистической партии»: «Рабочие не имеют отечества» [13, с. 444]..
Но также и для христианства, несть ни эллина, ни иудея, но всяческая и все во Христе.
И вот перед нами новая религия российского народа, вместо христианства, вместо православия, отмененного ныне, -- всероссийский большевизм.
Большевизм -- это религиозная форма социализма, доступная широким массам -- в виде посильной уступки тем, кто с утра и до вечера вопит о всеобщем хулиганстве и всеобщей развращенности огромного российского народа.
Для грамотной России социализм -- это политико-экономическая доктрина.
Для безграмотной России социализм -- это религия, это большевизм. Недаром Луначарский так много говорит о Боге См.: [20]., о том, «чем было и чем стало христианство».
[Большевизм -- это социализм толпы, народное издание социализма. Другого социализма мы не видели на практике и, должно быть, не увидим. Большевизм искреннее умеренного социализма. Умеренный социализм -- это ходячая нелепость, деревянное железо, постепенность в революции. Большевизм соблазнил человечество. Он обещает все и ничего не требует] [18, л. 3].
Сравнение с ранним христианством, революционным и антигосударственным, невольно напрашивается, правда, не столько в его положительных, сколько в его отрицательных, отрицающих сторонах.
«Бунт большевизма, восстание против имущих, точно такой же, как бунт христианства».
«Легче верблюду пройти сквозь угольное ушко, чем богатому (буржую) войти в царство пролетарское».
Это одновременно притча Христа и парабола Ленина.
Религия по существу абсолютна. Она обладает абсолютной истиной. Религиозное движение не знает терпимости, особенно движение, долго гонимое и наконец восторжествовавшее. Дух христианско-монашеских масс, растерзавших прекрасную Ипатию, воскрес при большевизме.
Религия по существу максималистична. Она требует всего человека, всей человеческой души, полного царствия небесного, без всяких оговорок, без всяких полумер. Ей чужда постепенность, эта странная теория «постепенной революции», которая преобладает в так называемом научном социализме. Она не нуждается в научных доказательствах.
Credo quia absurdum.
«Верую, потому что нелепо».
Таков принцип всякой религии, и в частности принцип большевизма.
В одном большевизм отличается от прочих религий, раньше существовавших и ныне отмененных.
Царство Божие, святая святых прочих религий и верований, это -- царство небесное, святыня, и реальная имматериальная, она требует жертв от своих адептов и ревнителей и этими жертвами держится.
Чем больше пожертвовал, тем больше держусь за то, что пожертвовал.
-- Господу все отдаю, -- таков лозунг великих ревнителей.
-- Ставлю Богу моему свечку, -- таково минимальное требование от рядовой толпы.
В отличие от этого, большевизм не требует жертв, не требует даже маленькой свечки. Напротив, он сам обещает своим верующим освещение, отопление, бесплатную квартиру, перманентную безработицу при утроенном окладе -- одним словом, ту самую «легкую жизнь», которая до сих пор мерещилась воочию толпе даже в декабре, на скользкой занесенной снегом панели под темным фонарем.
Немедленно, сейчас. Разве можно откладывать?
-- Зачем мне свобода и равенство, и прочие радости, если меня не будет на свете, -- как сказал Керенскому тот памятный солдат еще в июне.
И это не только российская мысль. Эту же саму мысль выразил гораздо рельефнее демагогический11 Гейне в своем воззвании к немецкому Михелю:
Michel! Furchte nicht und labe,
Ohne Umstand deinen Wanst!
Spater liegen wir im Grabe
Wo du still verdauen kannst Имеется в виду кличка «демагоги», которой были названы студенты немецких университе-тов, выступавшие с демократических позиций и считавшиеся защитниками народа. После убийства студентом К. Зандом консервативного писателя А. фон Коцебу, выступавшего против студенческих организаций, в 1819 г. в Пруссии начались преследования «демагогов». Это завершающая строфа из стихотворения Г. Гейне «Просветление» (Erleuchtung). Бо-гораз ее, видимо, цитирует по памяти, так как в оригинале вторая строчка иная: Michel! Furchte nichts und labe / Schon hienieden deinen Wanst, / Spater liegen wir im Grabe, Wo du still verdauen kannst [21, S. 271]. «Михель» -- распространенный среди европейцев персонифицированный образ Герма-нии, имеющий пренебрежительный оттенок. У Г. Гейне было стихотворение «Михель после марта» о поведении немецких обывателей во время и после революции 1848 г..