Вышеприведенное определение имени и глагола несколько отличается от соответствующего арабского определения. Так, например, Сибавейхи (797) дал следующее определение имени и глагола: «Имена суть: га^и1ип (муж), ^arasun (лошадь); глаголы же суть формы, взятые от звукосочетаний (вы-ражающих) акциденты имен и видоизмененные для означения прошедшего времени, будущего, не со-вершившегося, или настоящего, не прекратившегося» [4, с. 51]. Арабский грамматик Абу Али ал- Фариси (987), который был более близок по времени к Илье Тирханскому, практически повторяет Си- бавейхи: «Имя есть то, о чем можно что-либо сказать, примером чего будут наши фразы: “Абдулла есть приближающийся”, “Бекр встал...”. Глагол есть то, что может быть сказуемым, но не бывает подлежа-щим, пример: “Абдулла вышел”, “Бекр отправится”, “уйди”, “не бей”» [4, с. 52; 27, с. 155]. Таким обра-зом, арабские грамматики акцентируют свое внимание на практическом употреблении слова в предло-жении (Сибавейхи приводит только те примеры, которые иллюстрируют употребление имени в пред-ложении, а Абу Али ал-Фариси говорит «то, что может быть сказуемым, но не бывает подлежащим»). Сирийский грамматик не ограничивается установлением роли частей речи в предложении, он дает ха-рактеристику сущности имени и глагола: имя - это род, субъект и материя, а глагол - различие и фор-ма. Р. Г. Рылова считает, что подобное определение имени и глагола вытекает из античности, а не из арабской грамматики [13, с. 33].
В греческом античном мире учение о языке было теснейшим образом связано с философией. Основное внимание было сосредоточено на решении вопроса о «взаимоотношении между вещью, мыслью и словом» [16, с. 8]. Античное учение о языке отчасти вытекает из мифологического миро-воззрения. И. Троцкий пишет: «Среди мифологических аспектов языка должны быть особо отмечены два момента. Во-первых, язык как целое сравнительно редко привлекает к себе внимание; центр тя-жести мифологической трактовки языка лежит на отдельном слове, точенее - на имени. Имя вещи мыслится неразрывно связанным с самой вещью, ее неотъемлемой частью. Имя не существует вне вещи, и, совершая какие-либо операции над именем, мы воздействуем на вещь, подчиняя ее нашей воле» [16, с. 8-9]. Таким образом, в мифологии вещь и имя были полностью взаимосвязаны. Ситуация стала несколько меняться в античной науке, которая «разорвала эту связь, поместила между именем и вещью мысль», но при этом «продолжала соотносить изолированное слово, как полнозначного носи-теля смысловых отношений, непосредственно с отдельной вещью или мыслью» [16, с. 23]. Именно такое отношение к языку, в частности к имени, встречается в сочинениях Ильи Тирханского: «имя - [носитель] рода, субъекта и материи или сущности». Иными словами, «имя представляет вещь, кото-рая характеризуется определенным родом и является определенной материей, и только в комплексе этих свойств выступает как субъект предложения, который поясняет глагол, характеризующий раз-личие одного имени - вещи-предмета от других положением во времени» [13, с. 34].
В Поэтике 20, 9 Аристотель говорит о глаголе следующее: «Глагол - составной, имеющий са-мостоятельное значение, с оттенком времени (букв. - со временем), звук, в котором отдельные части не имеют самостоятельного значения. Например, “человек” или “белое” не обозначает времени, а “идет” или “пришел” имеют добавочное значение: одно - настоящего времени, другое - прошедше-го» [10, с. 171]. Это означает, что основным признаком глагола является обозначение времени. Ана-логичное понимание встречается и у Ильи Тирханского, для которого «имя не имеет [понятия] вре-мени, которое [оно получает соответственно] времени глагола» [13, с. 133].
Следуя античной науке о языке, Илья Тирханский ставит равенство между частями речи и чле-нами предложения. В античности полагали, что предложение состоит из «имени» и «речений». Поня-тие «речение» стало впоследствии обозначать глагол «как противостоящую имени часть “речи”, т. е. предложения» [16, с. 22]. Члены предложения и части речи не разграничивались в античной науке: «Классификация слов “по частям речи”, объединяющая семантические и морфологические признаки, является основой синтаксиса, так как слово не имеет в предложении иной функции, кроме выражения своей самостоятельной семантики. Различая в суждении субъект и предикат, античная теория видит в предложении только имена и глаголы» [16, с. 24]. Именно в таком ключе рассуждает Илья Тирхан- ский, когда говорит, что «основа предложения - две части [речи]: имя и глагол. Имя - [носитель] ро-да, субъекта и материи или сущности, глагол - различие и форма» [13, с. 133]. Таким образом, сирий-ский грамматик рассматривает предложение только как соединение имен и глаголов. Субъект и пре-дикат не выделяются им как члены предложения.
В XIII в. Иоанн бар Зоби останется верным древней сирийской грамматической традиции, ос-нованной на греческой античной науке. Согласно А. Мерксу, Бар Зоби является «maximus Nestorianorum grammaticus» [28, с. 158]. В своей «Малой грамматике» он кратко изложил основы си-рийской грамматики семисложным размером. Классификация частей речи Бар Зоби вытекает из клас-сификации Дионисия Фракийца. Однако в отличие от последнего, в грамматике Бар Зоби не восемь частей речи, а семь: имя, глагол, местоимение, прилагательное, наречие, предлог и союз [19, с. 1]. Аналогичная картина наблюдается и у Ильи Тирханского и, видимо, у Иакова Эдесского. Таким об-разом, Бар Зоби следует сирийской традиции, согласно которой греческая часть речи артикль отсут-ствует. Имя имеет четыре категории: природные имена, личные имена, имена действия (обозначаю-щие деятельность) и имена случайные. Грамматик выделяет семь акциденций глагола: роды, числа, времена, лица, залоги, формы (словообразования), наклонения. Бар Зоби добавляет к акциденциям Дионисия род и исключает акциденции, которые были в сирийском переводе «Грамматики», а имен-но: вид и спряжение [19, с. 3].
Следует задать следующий вопрос: если Бар Зоби ориентируется на греческую грамматику, то как в таком случае он решает проблему спряжения сирийского глагола? При ответе на этот вопрос семитологи обычно основываются на концепции арабских грамматиков, в глагольной системе кото-рых лежит корень, состоящий из трех или четырех согласных. «Сибаваихи дает описание образова-ния трех - и четырехсогласных глаголов с учетом типа корня - правильных и слабых, глаголов с пер-вым слабым корневым, образующим парадигму наподобие правильных, геминированных глаголов и др.» [1, с. 78]. Глагольные корни можно разделить на две большие группы: «сильные» корни и «сла-бые» корни. Так, например, в сирийском языке корень называется слабым, если в его составе есть слабые согласные waw и yod, а также alaf и nun, которые выпадают в определенных случаях. Сам по себе глагольный корень не употребляется в сирийском языке, он выражает лишь общее значение того или иного действия. Согласно Б. М. Гранде, «корень существует не как исторически зарегистриро-ванная форма слов языка, а как лексико-грамматическая абстракция, как неделимый остаток морфо-логического анализа» [5, с. 104]. Например, слова ktab, `он написал', ktвbв(?), `письмо', kвtubв(?), `пи-сарь' имеют общий трехбуквенный корень k-t-b, который выражает значение «написание». В этой связи «корнем называется группа стойких согласных звуков слова, которая выделяется после удале-ния всех аффиксов и гласных звуков» [5, с. 104-105]. В арабской глагольной системе, как и в сирий-ской или еврейской, корень образует посредством соответствующих формантов несколько производ-ных основ, которые обычно называются «породами». Как правило, эти породы имеют свой опреде-ленной оттенок видового или залогового характера. В арабском языке десять употребительных пород [7, с. 216], в сирийском языке - шесть [17, с. 68-69], в еврейском языке - семь [6, с. 53-54]. Теорети-чески от каждого корня можно образовать все породы, но на практике он выступает только в не-скольких породах. Для классической сирийской грамматики, известной современным семитологам, характерна следующая система спряжения: есть простая порода Пэ7ал и две производные от нее:
ПаЬл и АфЬл. Этим трем активным породам соответствуют три рефлексивно-пассивные породы: ЭтпэЬл, Этпагал, Эттафгал. «Исходной» формой той или иной породы является третье лицо муж-ского рода единственного числа: «он писал», «он читал», «он слушал» и т. д. (в русском языке исход-ной формой является инфинитив: «писать», «читать», «слушать»). В породе Пэ7ал основа исходной формы правильного глагола состоит из трех корневых согласных: ktab, `он писал' (между первым и вторым корневыми согласными присутствует огласовка птаха) или slek, `он встал' (между первым и вторым корневыми согласными присутствует огласовка рваса). Если в корне есть «слабый» корневой согласный, то он либо выпадает, либо полностью ассимилируется с последующим согласным. Так, например, корень qwm, `вставать' должен гипотетически иметь в простой породе исходную форму qwam* (ср. ktab). Однако этот корень содержит средний «слабый» waw, который выпадает. Поэтому форма qam (без среднего корневого waw) является исходной в простой породе. Еще один пример. Ге- минированный корень bzz, `грабить' должен по аналогии с ktab иметь форму bzаz*. Однако встреча-ется форма bаz. Таким образом, если не учитывать концепцию трехбуквенного корня, обе формы qam и bаz, имеющие разные корни, можно отнести в одну группу глаголов, которые состоят из двух букв.
А. Меркс отмечает, что в грамматике Бар Зоби нет понятий «корень» и «порода»: «Он исполь-зует количество согласных и даже слогов и ничего не говорит о фактической форме корня, так что Пэ7ал, ПаЬл и АфЬл рассматриваются вместе с другими группами того же глагола» [28, с 167]. Это означает, что Бар Зоби рассматривает глагол, исходя из его материальной формы (= буква является наименьшим элементом слова), а не через его абстрактный трехбуквенный «корень» и «породу». Так, например, он классифицирует глаголы на двухбуквенные, трехбуквенные и четырехбуквенные. По-этому форма qam - это qam (а не гипотетичная форма qwаm*, наподобие ktab), baz - это baz (а не ги-потетичная форма bzаz*, наподобие ktab). Бар Зоби пишет: «Двухбуквенный (глагол - А. З.) делится на те (глаголы - А. З. ), которые имеют в начале птаху (т. е. надстрочную огласовку, обозначающую краткий гласный [а] - прим. А. З.), и на те (глаголы - А. З.), которые имеют в начале зкафу (т. е. огла-совку, обозначающую долгий гласный [а])»... Те (глаголы - А. З.), которые имеют в начале птаху: baz, gar, daq... Те (глаголы - А. З.), которые имеют в начале зкафу: bat, gar, daq...» [19, с. 6-7]. Со-временные грамматики сказали бы в отношении первых глаголов, что это геминированные глаголы, у которых второй и третий корневые одинаковые, а в отношении вторых - «пустые» глаголы, с недос-тающим вторым корневым. В грамматике Бар Зоби другие типы глаголов (трехбуквенные, четырех-буквенные) описываются по такому же принципу, что и двухбуквенные глаголы, то есть, исходя из материальной формы глагола, а не через посредство понятий «корень» и «порода» [19, с. 12].
Таким образом, в XIII в. Бар Зоби пишет свою грамматику по образцу «Грамматики» Дионисия Фракийца. Под воздействием этого влияния он описывает всю глагольную систему сирийского языка без арабских понятий «корень» и «порода». Эти термины являются «простыми грамматическими концепциями, которые были выработаны арабскими грамматиками и которые впоследствии проник-ли в сирийскую грамматическую мысль» [19, с. 12]. Изначально спряжение сирийского глагола опи-сывалось, исходя из материальной формы глагола, а не при помощи абстрактного восстановления «слабого» корня по образцу «цельного». Это означает, что в сирийской традиции, как и в греческой, слова состояли из слогов, а слоги из букв: «буква [gramma] была минимальным элементом слова» [2, с. 110; 16, с. 11].
В XII в. Григорий Абу-л-Фарадж бар Эбрей написал «Книгу лучей» по образцу арабской грам-матики. Как и Бар Зоби, Бар Эбрей выделяет семь частей речи, однако первые три являются «основ-ными» частями, а остальные четыре - «производными». Первые три части речи соответствуют трем арабским частям речи, то есть имени, глаголу и частицам [18, с. 147; 1, с. 75]. Глаголы подразделяют-ся на двухбуквенные и трехбуквенные. В этом грамматик соответствует Бар Зоби. Касательно двух-буквенных глаголов, он пишет следующее: «Глава III: О двухбуквенных глаголах. Первый раздел: О глаголах, первый согласный которых огласован зкафой и птахой. Все двухсогласные глаголы обра-зуют в прошедшем времени слог, первый согласный которого огласован зкафой или птахой, или двумя. В качестве примера были специально взяты глаголы в прошедшем времени, так как они избе-гают при входе приращений, в отличие от форм настоящего и будущего времени» [18, с. 150]. При описании глаголов qam и baz грамматик нигде не говорит о выпавшем waw и о схожем втором и третьем согласном. Что касается трехбуквенных глаголов, Бар Эбрей не ограничивается простым из-ложением глагольных парадигм, как этот делает Бар Зоби, он пытается еще объяснить причину «не-правильного» спряжения слабых глаголов. Так, например, он объясняет почему глаголы с конечным a^f и yod в первом и втором лице постоянно оканчиваются на согласный yod: «по той причине, что
yod и alaf родственны в слабости» [18, с. 153]. В этой связи А. Меркс пишет следующее: «Бар Эбрей был первым, кто стал различать формы слабых корней от форм сильных корней» [28, с. 252]. Однако Бар Эбрей не использовал в своей грамматике арабское понятие «корень»: «Поэтому он ввел в сирий-скую грамматику арабскую теорию цельного и неполного (глагола - А. З. ), которая стала бы очень важной, если бы он постиг трехбуквенную природу корня и использовал бы его в качестве основного принципа словообразования. Однако ни Бар Эбрей, ни кто-либо другой среди сирийских грамматиков этого не сделал» [28, с. 253]. Сирийский грамматик заимствовал у арабских грамматиков понятие «больные буквы», а также представление о том, что отклонения должны быть вызваны определенны-ми причинами [19, с. 204]. Он не применил к сирийскому языку арабское понятие «корень» и, соот-ветственно, не восстанавливал гипотетический трехбуквенный корень у неполных глаголов. Напро-тив, он использовал принцип, основанный на двухбуквенной или трехбуквенной форме третьего лица единственного числа прошедшего времени, что приближает его к греческой античной традиции.
Заключение
Изучение ранней истории сирийской грамматики во многом осложняется тем, что многие со-чинения были утрачены или сохранились в цитатах более поздних авторов. В этой связи на основе дошедшего до нас материала можно прийти к выводу, что древних сирийцев интересовали главным образом вопросы акцентуации, пунктуации и вокализации. Однако наличие сирийского перевода грамматики Дионисия Фракийца может свидетельствовать об обратном, а именно о том, что сирий-ские авторы всесторонне изучали грамматику и широко использовали лингвистические достижения древних греков в своих трудах [13, с. 9].
Вплоть до XIII в. сирийские грамматики находились под сильным влиянием античной науки. Это не могло не отразиться на развитии средневекового сирийского языкознания. Для александрий-ской школы понятие «морфема» было неизвестно, морфологические элементы не различались. Ана-логичный подход к языку наблюдается и среди сирийских средневековых грамматиков. Иаков Эдес- ский и Иоанн бар Зоби пишут свои грамматики, ориентируясь на греческую модель. В этой связи бу-ква была для них наименьшим элементом слова.
Кроме того, в основе их грамматики также лежал принцип «единообразного флектирования» схожих слов. Илья Тирханский, описавший сирийскую грамматику по арабскому образцу, не имел представления о корне как о целостной морфеме. Григо-рий бар Эбрей, сирийский ученый XIII в., был первым, кто ввел в сирийскую грамматику арабские понятия «цельный» и «неполный» глаголы. Однако, несмотря на влияние арабской грамматической мысли, ему была чужда концепция трехбуквенного корня.