Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

Запад, причем по дешевке; то, что похуже, — друг другу. Это ослабляло последних и усиливало Запад. От подобного «братского» взаимообмена, по мнению российских исследователей, Москва страдала больше, чем ее союзники. Поэтому, когда бывшие сателлиты в результате «бархатных революций» стали демонтировать не только социализм, но и свою вассальную зависимость от Москвы, она сознательно использовала этот поворот, чтобы освободиться от бремени своих обязательств в регионе.

ПОВОРОТ К ЗАПАДУ

Подобная переориентация внешнеполитических приоритетов облегчалась тем, что российские лидеры свои надежды на перестройку политической и экономической систем, возникновение частного предпринимательства и рынка связывали с взаимодействием с Западом, а отнюдь не с Центральной и Восточной Европой, у которой они не могли позаимствовать ни опыт, ни капиталы, ни систему ценностей. Впрочем, то же самое думали и восточноевропейские лидеры о России, с тем лишь различием, что они надеялись по-прежнему использовать ее в качестве поставщика дешевого сырья и энергии. От полного разрыва удерживала лишь искусственная система цен и расчетов, всех устраивающая, но никому не выгодная. И когда она рухнула, когда цены были переориентированы на мировые, а расчеты — на конвертируемую валюту, разъединение России и Восточной Европы стало неизбежным. России не имело более смысла тратиться на закупку посредственных восточноевропейских товаров, когда она могла все ей нужное, но дешевле (например, продукты питания) свободно приобрести в Европейском Союзе или США. Но и Восточная Европа могла найти на мировом рынке все ей необходимое, не завися при этом от капризов и непредсказуемости Москвы, растущего хаоса экономики России.

Работа по разрушению прежней структуры экономических взаимосвязей России и стран ЦВЕ была проведена блестяще и в кратчайшие сроки. К сожалению, вместо разрушенных структур никаких новых не появилось, сложившиеся хозяйственные связи были просто разорваны, и целые отрасли российской и восточноевропейской экономики, ориентированные на взаимодополнение, стали проваливаться в «черную дыру», увлекая за собой смежные производства. Уже через год общая картина экономических взаимоотношений стала удручающей. В 70-е и 80-е годы половина советского внешнеторгового оборота приходилось на страны СЭВ, 40% экономических связей которых были ориентированы на СССР

илишь 25% — на Запад. В 1993 г. объем российской торговли со странами Запада уже в 5,2 раза превышал торговый оборот России с бывшими европейскими странами СЭВ. В 1992 г. на Запад уходило 70% экспорта Польши и Венгрии и 57% — Чехословакии. В 1995 г. 70% торгового оборота стран ЦВЕ приходилось на Запад, четвертая часть этого объема — на Германию.

Сегодня основным торговым партнером России стал ЕС, на него приходится более 40% ее торгового оборота, на европейские страны бывшего советского блока — около 7–8%. В результате распада хозяйственных связей, неспособности гарантировать выполнение взаимных производственных обязательств между Россией

истранами Центральной и Восточной Европы возникла значительная напряженность, усиливаемая обвинениями и контробвинениями руководства как той, так и

другой стороны. Но это уже не имело никакого значения: обе стороны пришли к выводу, что в новых условиях они просто не нужны друг другу.

Одновременный и всеобщий поворот посткоммунистических государств в сторону Запада породил между ними известное соперничество за его благосклонность, помощь, кредиты. На первом этапе предполагалось, что в развале социалистического мира главным призом для Запада станет бывший СССР, прежде всего нынешняя Россия. Поэтому объективно он уделял возникшим на месте

СССР новым независимым государствам больше внимания. В 1990–1993 гг. общая сумма разного рода западной помощи, включая займы и гарантийные обязательства, странам бывшего СССР составила 113,9 млрд. долл. Но чем больше получала Россия (и другие государства СНГ), тем меньше доставалось странам ЦВЕ. Они получили лишь 40% того, что ушло в потсоветское пространство. В ЦВЕ болезненно воспринимали эту ситуацию, многие политики региона стремились доказать, что Россия в обозримом будущем вряд ли станет европейской державой, что это другая цивилизация, что ее нынешняя лояльность Западу носит не стратегический, а тактический характер, и поэтому затраты Запада на Россию вряд ли окупятся в политическом плане. Для Москвы, теряющей свое влияние в мире, Европе, подобные утверждения «бывших младших братьев» становились сильнейшим источником раздражения.

С РАЗНОЙ СКОРОСТЬЮ

Ситуация начала меняться после 1993 г., когда поток западной помощи стал оскудевать и вместо нее в постсоциалистический мир пошли прямые зарубежные инвестиции в его экономику. На этот раз Запад отдал предпочтение более продвинутому и стабильному региону ЦВЕ, нежели пребывающей в хаосе России. Размер прямых частных иностранных капиталовложений в Венгрии уже

в1990–1993 гг. составлял 5,6 млрд. долл. (130 долл. в расчете на человека в год),

вРоссии же он тогда составлял 1,4 млрд. долл., фактически в 4 раза меньше, чем

вВенгрии с населением в 10 млн. человек, а на человека в год — менее 5 долл. Сейчас в Венгрии этот показатель подходит к 9 млрд., в России же сегодня размер прямых иностранных вложений почти в 2 раза ниже. В Польше и Чехии уровень прямых частных иностранных инвестиций в тот период составлял по 2 млрд. долл., сейчас он приближается к 5 млрд. Это соперничество за финансовую благосклонность одного и того же источника — Запада — еще более усиливает отчуждение Москвы и стран ЦВЕ.

Между тем с распадом СССР Россия обнаружила, что она находится, по сравнению с бывшей сверхдержавой, в совершенно иной геополитической ситуации. Россия утратила свои основные выходы к морям, которые обеспечивали ее экономические контакты с Европой. Практически исчезли и общие границы России с Центральной и Восточной Европой (за исключением узкого участка Калининградского анклава), что затрудняет прямое общение Москвы с регионом. Это изменение геополитической ситуации для России, отсутствие сопредельности территории объективно меняет уровень ее взаимоотношений с Центральной и Восточной Европой, смещая его вниз в системе внешнеполитических приоритетов страны.

Ипроисходит это в тот момент, когда большинство стран ЦВЕ выходит из прорыва, добиваясь значительных успехов в области экономической модернизации и либерализации политической системы. Многие западные специалисты

склонны рассматривать ЦВЕ как один из наиболее динамичных регионов современного мира. В самом деле, по мнению экспертов Комиссии Европейского Союза (КЕС), обнародовавших в своем июньском 1996 г. «Бюллетене» прогноз хозяйственной деятельности 10 стран ЦВЕ (Болгария, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Словакия, Словения, Чехия, Эстония), общий объем их производства увеличится в 1996 г. на 4,7%, а в 1997 г. — на 4,9%. Рост инфляции в регионе в целом составил в 1995 г. 23,7%, в 1996 г. она снизилась (по предварительной оценке) до 17,7%, а в 1997 г. ожидается ее дальнейшее уменьшение до 14,3%. Основная причина падения инфляции — полный переход к рыночным ценам. По данным КЕС, в 1996 — 1997 гг. средний рост ВВП в 10 странах ЦВЕ составит около 5% по сравнению с 5,2% в 1995 г. и 4,0% в 1994 г. В 1995 г. помимо экономического роста им удалось увеличить внешнеторговый оборот на треть, доведя его до 215 млрд. долл. (в 2 раза по стоимости больше российского). Среди стран ЦВЕ по темпам экономического роста выделяется Албания — в 1995 г. они составили 16%, а годовая инфляция не превышала 6% (три года назад она составляла 400% в год). За четыре года дефицит бюджета Албании был снижен с 47% ВВП до 7%. Вместе с тем при всех своих достижениях Албания остается самым бедным государством Европы. Один из благоприятных результатов стабильного экономического роста в регионе — постепенное снижение уровня безработицы. Эксперты пришли к выводу, что ЦВЕ в настоящее время является наиболее динамичным и перспективным европейским регионом с точки зрения экономического развития. И не случайно он в большей мере перехватывает те иностранные инвестиции, которые Запад планирует вложить в посткоммунистические страны.

Возрос и европейский статус большинства стран региона. Практически все они стали членами Совета Европы, ассоциированными членами ЕС, и многие из них, прежде всего Польша, Чехия, Венгрия, Словения, надеются в ближайшее время стать полноправными его членами. Однако пока это лишь надежды. Разница между средним уровнем жизни в странах ЕС и 10 государствах ЦВЕ — кандидатах на вступление в ЕС остается значительной, намного превышая разрыв между ЕС и Грецией, Испанией и Португалией, принятых в ЕС в 80-е годы. Подсчитано, что на преодоление разрыва в уровне жизни между странами ЦВЕ и Западной Европой самому ЕС пришлось бы затратить в ближайшее пятилетие 38 млрд. долл. Но и это не спасло бы их: экономики государств ЦВЕ в силу структурных причин просто не в состоянии воспринять помощь со стороны ЕС. Реально переговоры о расширении ЕС за счет стран ЦВЕ могут начаться не ранее 2000 г., само же вступление может свершиться лишь через 5–7 лет после этого.

ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ РОССИИ

Таким образом, после «бархатных революций» Россия получила не только недружественную, но и экономически усиливающуюся и политически все более стабильную Центральную и Восточную Европу. И хотя регион этот лишь в историческом и геополитическом, но отнюдь не в институционном плане представляет собой единое целое, его нынешние успехи на пути продвижения к рынку и современной политической системе объективно делают его естественным резервом той обширной зоны либеральной демократии, которая сформировалась в северном полушарии и которая, как прежде любили говаривать апологеты «зрелого социализма», оказывает сегодня решающее воздействие на мировое развитие.

Россия в эту тенденцию сегодня не вписывается. Она либо, в лучшем случае, значительно отстает в своем экономическом и политическом развитии, либо, скорее всего, вообще движется в ином направлении — в сторону компрадорской экономики с сильным мафиозно-криминальным уклоном и консолидации авторитарного политического режима. Поэтому она, хотя и подписала с ЕС Соглашение о партнерстве и сотрудничестве (которое до сих пор еще не ратифицировано ни одной западноевропейской страной), на деле не готова еще по многим параметрам стать членом интегрирующейся Европы, а ее формальное присоединение к ЕС (даже в какой-то особой форме) в свете нынешнего развития вообще пока не просматривается. Это понимают многие политические деятели и России, и Запада, с той лишь разницей, что у российских политиков это рождает комплекс неполноценности, а у западных — опасение радикализации ушедшей в себя России.

Между тем неудача попыток российской дипломатии обеспечить дружественность Срединной Европы, взаимное отчуждение вынуждают Москву признать возможные негативные последствия этой ситуации для нее, для ее европейских и международных позиций, для внутреннего расклада политических сил. С учетом того, что российская политическая элита не считает себя ответственной за возникшую ситуацию, эти последствия видятся ею в следующем свете.

Во-первых, это отчуждение, по мнению ряда ее экспертов, может быть использовано внешними силами, враждебными по отношению к России, для того, чтобы вовлечь страны ЦВЕ в антироссийскую деятельность, использовать их расхождения с восточным соседом для проведения Западом политики «баланса сил» («геополитического плюрализма», по выражению З. Бжезинского) на европейском постсоциалистическом пространстве.

Во-вторых, отсутствие дружественности между Россией и ЦВЕ позволяет некоторым консервативным группировкам в Москве подозревать государства региона в стремлении сколотить антироссий скую коалицию; именно так виделись военными экспертами в Москве попытки стран Вышеградской группировки наладить кооперацию в военной области (так и не получившие развития из-за стремления этих стран войти в европейские институты).

В-третьих, подобная ситуация вызывает опасения, что некоторые страны так называемого «ближнего зарубежья», прежде всего Молдова, Украина, прибалтийские государства, могут быть также вовлечены в подобные коалиции; Москва поэтому крайне подозрительно относится к любым контактам между странами ЦВЕ и своим непосредственным окружением.

В-четвертых, негативное отношение политических элит стран ЦВЕ к попыткам России войти в Европу, повысить свой европейский статус за счет присоединения к различным действующим европейским организациям рассматривается Москвой как стремление этих элит изолировать Россию от Европы, ограничить международную роль России сдерживанием напора фундаменталистского исламского юга, заменить российское влияние фактором ЦВЕ в европейской экономической, политической и культурной жизни.

В-пятых, все эти негативные аспекты взаимоотношений России и стран ЦВЕ могут активно использоваться националистическими, экстремистскими силами в России для того, чтобы обвинить президента и его окружение в игнорировании национальных интересов страны на международной арене, в подрыве национальной безопасности страны.

ТРУДНЫЙ ВЫБОР

Вместе с тем возникновение региона Центральной и Восточной Европы поставило ряд трудных вопросов и для политических руководителей стран Западной Европы и США.

Первый блок вопросов касался места (статуса) региона в системе европейских международных отношений: должен ли он представлять собой конгломерат нейтральных (неприсоединившихся) государств, балансирующий между западом

ивостоком Европы. Или вновь попытаться, как и после первой мировой войны, сделать его буфером между постсоветским пространством и Западной Европой, подпитываемым последней? Возвратиться к ялтинско-потсдамской системе, доказавшей свою стабильность, откупиться от склонной к ревизионизму России, признав регион сферой преобладающих ее интересов? Подталкивать регион к собственной интеграции, оказывая ему всемерную поддержку в этом процессе в надежде получить дополнительный противовес перспективной мощи России на континенте? Поддерживать геополитический плюрализм в рамках постсоциалистического европейского пространства, рассчитывая, что страны ЦВЕ найдут общий язык с бывшими советскими республиками, пытающимися обрести реальную независимость? Или вести дело к включению региона в свою орбиту, приняв на себя и возможные издержки этого процесса?

Вторая группа вопросов затрагивала возможные варианты взаимоотношений региона с функционирующими западными структурами (организациями, коалициями). Ответ во многом зависел от того или иного решения первого блока вопросов, но в целом сводился к тому, чтобы прояснить для себя институционный аспект взаимоотношений Запада с регионом: должны ли его страны войти в эти структуры (все ли, когда, на каких условиях, каковы могут быть дивиденды или издержки этого процесса)? Или они должны быть при западных структурах (ассоциированные члены, партнеры и т.д.)? Или вообще должны быть вне их, а взаимодействие должно было бы идти по линии более широких международных

иевропейских организаций?

Наконец, третий блок вопросов поднимает, пожалуй, самую сложную тему — отношения по линии Запад (США) — страны ЦВЕ — Россия: должен ли Запад отдавать предпочтение России, ЦВЕ или ему следовало бы проводить политику равной удаленности (равного приближения)? Рационально ли для него использовать в своих интересах обозначившееся отчуждение между Россией и ЦВЕ или наоборот поощрять их сближение в надежде расширить зону стабильности, процветания и демократии от Ванкувера до Владивостока? Как, развивая отношения со странами ЦВЕ, не допустить отчуждения России, что имело бы катастрофические последствия для континента и мира в целом? Если страны ЦВЕ будут все больше вовлекаться в интеграционные структуры Запада, то, что делать с Россией, которая в ряде случаев по своим критериям или параметрам не может, в настоящее время или вообще, стать их полноправным участником (США также вряд ли когда-нибудь станут членом ЕС)? Страны ЦВЕ, войдя в НАТО или ЕС, обретя уверенность и гарантии безопасности, станут более конструктивны в подходе к России или их пути разойдутся окончательно? Не создает ли новую и реальную угрозу раскола континента отрыв ряда стран ЦВЕ от России по уровню политической и экономической модернизации?