Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

На большинство этих вопросов ни у Запада, ни у стран ЦВЕ, ни у России нет четких ответов. Есть предпочтения, являющиеся результатом не столько рационального анализа, сколько традиционных предубеждений и конъюнктурных потребностей, далеких от жизненно важных национальных интересов и тех, и других, и третьих стран. Отсутствие ясной мотивации поступков одной стороны создает значительные трудности для другой, вынуждая ее калькулировать свой ответ по наихудшему варианту. Очевидно, что Запад, всегда подчеркивающий открытость своих структур, не может игнорировать стремление стран ЦВЕ войти в них. В то же время он не хотел бы, чтобы их возвращение в Европу выглядело как вызов России, с которой Запад хотел бы тесно взаимодействовать, но, возможно, в иных формах. К сожалению, ни та, ни другая, ни третья сторона не нашла оптимальной развязки этого узла противоречий.

НАТОВСКИЙ СИНДРОМ

Между тем нигде негативные последствия взаимного отчуждения не проявились в столь острой, даже кризисной форме, как в вопросе о расширении НАТО на восток за счет государств ЦВЕ. С одной стороны, взаимное отчуждение было одной из причин появления проблемы расширения, с другой — подход политической элиты как России, так и стран ЦВЕ к проблеме расширения усилил это отчуждение.

Совершенно очевидно, что страны ЦВЕ имеют основания опасаться непредсказуемости развития внутренней ситуации в России, опираясь на определенные доводы, и, будучи странами суверенны ми, обеспечивать свою безопасность в союзе со странами и коалициями по собственному выбору. И никто со стороны не имеет права вето над суверенными решениями как стран ЦВЕ, так и избранных ими государств или коалиций (иначе о каком суверенитете может идти речь).

Не вызывает сомнений, что и Россия имеет полное право высказать свою озабоченность решением других государств, если они затрагивают ее национальные интересы или подрывают ее безопасность, так же приведя при этом логичные доводы. Она может ожидать, что ее озабоченности будут приняты во внимание, но, во-первых, она не должна исходить из того, что это произойдет обязательно, ибо ее озабоченности не являются указом для других государств; во-вторых, она не может требовать, чтобы реакция на ее озабоченности последовала в наиболее желательных для нее формах (это зависит от ряда обстоятельств и не в последнюю очередь от дружественности того или иного государства). Если Россию подобная реакция или форма ее выражений не устраивает, она может принять свои суверенные решения, те, которые она сочтет необходимыми, но при этом она должна учитывать возможность контрреакции на них другой стороны.

В тех случаях, когда национальные интересы двух государств (их групп) не совпадают, когда решения какого-то из них могут задевать интересы другого, то — если это цивилизованные партнеры, сознающие, что на международной арене, чтобы избежать гоббсианской «войны всех против всех» надо учитывать не только свои устремления, но и интересы других (как они их понимают, а не как понимает их данное государство) — они обычно пытаются найти выход из этого противоречия путем компромисса, взаимных уступок. В оптимальном (на нынешнем уровне развития международных отношений) варианте это наблюдается сегодня в ЕС (Европейском Союзе, ранее был Европейскими сообществами,

Европейским экономическим сообществом, или «Общим рынком»), благодаря чему он сумел преодолеть исторические предубеждения между Францией и Германией, Францией и Англией и т.д. Однако в вопросе расширения НАТО этого не получилось ни у России, ни у Запада, ни у стран ЦВЕ.

Безальтернативное же (окружение президента пресекало все робкие попытки российских дипломатов нащупать пути к взаимному компромиссу) российское «нет» расширению фактически делает его неизбежным, даже если бы у противоположной стороны до этого и были какие-то колебания по данному вопросу. Многие на Западе, как и в странах ЦВЕ, считают, что отказаться от расширения в этих условиях означало бы признать за Россией право вето на их собственные решения, ущемить свой суверенитет и подчиниться России как суверену. Более того, между Россией и странами ЦВЕ (именно они, а не Запад инициировали процесс расширения НАТО) фактически не было серьезного диалога по этому вопросу, Москва предпочитала говорить о расширении с Западом, а не с ними, автоматически ставя себя в невыгодную позицию, делая его арбитром своих отношений с бывшими союзниками. Между тем именно от этих стран, а не от Запада зависит, будет ли на их территориях размещаться ядерное оружие, будут ли военные структуры НАТО продвинуты в этот регион или нет? Москва же по своей великодержавной привычке исходит из того, что все эти вопросы должны решаться в Брюсселе, а не в Варшаве, Праге или Будапеште. Впрочем, и политические руководители стран ЦВЕ в большинстве случаев вели себя не лучшим образом. Они также стремились апеллировать к Западу, играя на его прошлой подозрительности к бывшему Советскому Союзу, правопреемником которого они видят Россию. Они не использовали возможность обсудить эту проблему с ее лидерами, понять их опасения, обосновать свои мотивы, убедив партнера в том, что их решение обусловлено не враждебностью к Москве, а стремлением вернуться к своим европейским истокам, стать частью европейских структур (к чему, в известной мере, стремится и Россия), и не их вина, что в существующих условиях легчайший путь к осуществлению этой цели пролегает через НАТО, а не через ЕС.

Москва так и не смогла убедительно показать, в чем для нее состоит угроза расширения НАТО за счет ряда стран ЦВЕ. Приближение к ее границам мощной военно-политической группировки само по себе не может рассматриваться как угроза. Следовательно, надо убедить всех и прежде всего собственное общество, что эта группировка враждебна России, питает в отношении нее агрессивные замыслы, использует свою мощь для давления с целью изменить ее политику, отказаться от базовых ценностей. Но это трудно доказать, если Москва все более активно сотрудничает с НАТО в рамках программы «Партнерство ради мира», в миротворческих усилиях в Боснии, на двусторонней основе, если российские министры иностранных дел и обороны регулярно участвуют в сессиях руководящих органов союза (если бы не скрытое сопротивление Москвы, то это участие могло бы быть еще более частым и более регулярным).

Нередко говорят, что ОВД благородно распустилась, а НАТО осталась и значит преследует какие-то коварные цели и, конечно, в отношении России (российского обывателя очень легко убедить в том, что весь мир только для того и существует, чтобы пакостить его стране). Ну, во-первых, ОВД не столько распустилась, сколько просто распалась; формальный роспуск лишь фиксировал эту реальность. А, во-вторых, если одно событие следует (или не следует) за другим,

то, согласно законам логики, это не дает оснований для установления между ними причинно-следственной связи.

ОВД распалась по одной причине, НАТО сохранилась по другой: ее члены рассматривают свой оборонительный союз как зонтик безопасности, распростертый над евроатлантической зоной демократических государств. И они не считают, что его функции уже исчерпаны, поскольку нынешние угрозы безопасности не сводятся к потенциальной российской нестабильности, да и вообще имеют мало общего с ней. Наверное, поэтому государства ЦВЕ, переживающие процесс демократизации, стремятся присоединиться к ней, наверное поэтому Франция возвращается в военную организацию Североатлантического договора, Исландия, вообще не имеющая армии, не выходит из блока. Конечно, НАТО — не идеальная организация, она нуждается в реконструкции, которая в общем-то идет (и, как представляется, гораздо быстрее, чем российская военная реформа). У нее есть свои пороки; бюрократия, ею отравляющая, состоит из людей разных убеждений, привязанностей и предрассудков, что не может не отражаться на ее имидже. Вместе с тем трудно поверить, что НАТО — союз агрессивный, угрожающий России. Если же Москва полагает, что НАТО не хватает дружественности в отношении России, то эту проблему должна решать российская дипломатия — для этого она и существует.

ЕВРОПЕЙСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ

Истоки спора — подход к европейской безопасности в этих условиях — отошли на второй план, на первый выдвинулись державные и национальные амбиции, сделавшие невозможным поворот к разумному компромиссу. Ни российские руководители, ни политические лидеры стран ЦВЕ не проявили ни малейшего желания понять мотивацию друг друга. Более того, политика и тех и других опасна, ибо фактически она направлена на то, чтобы загнать друг друга в угол. Между тем решение этой проблемы в нынешней ситуации достигло той стадии, когда оно может быть только компромиссным. А компромисс возможен лишь в том случае, если вопрос о расширении будет рассматриваться в более широком контексте создания новой системы европейской безопасности.

К сожалению, Россия и Запад по-разному видят пути обеспечения европейской безопасности в изменившихся условиях. Москва ориентируется на создание единой, унифицированной, по сути дела идеальной организации, которая интегрирует в себе все аспекты безопасности на всем европейском (евроатлантическом, евроазиатском) пространстве. Отсюда значительный упор на ОБСЕ. Запад (США) исходит из того, что система европейской безопасности должна строиться на нескольких уровнях, ее структура должна быть многоплановой, включая те элементы, которые оправдали себя в недавнем прошлом: НАТО, ЕС, Совет Европы, ЗЕС, ОБСЕ, СНГ (Россия); систему договоров и соглашений по контролю над вооружениями и мерам доверия и т.д. И, конечно, НАТО считается первой военной опорой этой системы.

Вместе с тем, несмотря на эти различия, для той и другой стороны становится все более очевидным, что в нынешних условиях европейская безопасность невозможна без соответствующего вклада НАТО, ее структур, опыта во- енно-политического взаимодействия 16 государств. Не менее очевидно, что никакая европейская безопасность невозможна без участия России или против

нее. Следовательно, если и возможно создать систему европейской безопасности, то лишь, и, прежде всего, на основе сотрудничества России и НАТО. Причем оно должно быть качественно иным, чем его могут обеспечить нынешние структуры взаимодействия. Видимо, если исключить возможность сегодняшнего членства России в НАТО, подобное сотрудничество может осуществляться лишь в рамках особых отношений.

Они должны быть юридически закреплены договором о взаимной безопасности и сотрудничестве. О взаимной безопасности, потому что после десятилетий холодной войны уровень взаимного доверия оставляет желать лучшего, и, следовательно, нужна какая-то система мер, которая бы его укрепляла: сокращение по сравнению с существующим военного потенциала стран, вступающих в союз, неразмещение ядерного оружия на территориях государств, граничащих с Россией или находящихся в непосредственной близости от нее (и это касается не только возможных новых членов НАТО), и иностранных войск, непроведение военных маневров с иностранным участием вблизи российских границ, взаимное неразмещение наступательного оружия в зонах, определяемых по согласованию, и т.д. С другой стороны, это должен быть договор и о сотрудничестве, поскольку европейская безопасность сталкивается с угрозами, общими как для стран НАТО, так и для России. Поэтому необходимы совместные усилия (совместные воинские формирования) для их отражения или нейтрализации: миротворческая деятельность, борьба с терроризмом (международным и национальным), предупреждение распространения оружия массового уничтожения и т.д.

Идеи заключения подобного договора высказывались Г. Киссинджером в США, канцлером Г. Колем и министром обороны Ф. Рюэ в ФРГ, французским президентом Шираком и др. Вместе с тем на Западе, особенно в американских официальных кругах к идее заключения договора относятся с настороженностью: не слишком ли рано вышли отношения России и НАТО на уровень особых?

В России высказываются сомнения иного порядка: думские депутаты, с их местечковым политическим мировоззрением, рассчитанным на обывателя, могут заблокировать ратификацию такого договора, поэтому лучше бы обойтись без него. Выдвигается идея подписания Россией и 16 странами НАТО хартии об особых их отношениях, в которой содержались бы нормативная база, обязательства по взаимной безопасности, учреждались бы механизмы (институты) взаимодействия, позволяющие России участвовать в процессе принятия решений, в тех случаях когда они затрагивают ее интересы или требуют ее материального вклада; или влиять на характер принимаемых решений во всех остальных случаях.

Конечно, хартия — это не юридический договор, к которому должна стремиться Россия. Однако, учитывая лимит времени, необходимость решить принципиальные вопросы до начала натовского расширения, можно было бы пойти и на подписание хартии, оговорив в ней, что в течение года — двух стороны подготовят и подпишут договор об особых их отношениях (точно так же, как в самом тексте договора можно было бы зафиксировать согласие через каждые пять лет после его ратификации рассматривать вопрос о целесообразности формального присоединения России к НАТО).

Подписав договор или хартию, закладывающие основы новой системы европейской безопасности, Россия фактически сняла бы, во всяком случае для себя, проблему расширения НАТО. Тем самым для нее открылись бы возможности начать последовательно преодолевать то отчуждение, которое возникло между

нею и странами ЦВЕ. Более того, это помогло бы снять расширяющуюся напряженность в ее отношениях с Западом.

В целом же Москве важно осознать, что Центральная и Восточная Европа — не барьер между Россией и Западом, а скорее мост, соединяющий их. Москва вряд ли может попасть в Европу, стать органической частью ее безопасности, ее интеграционных процессов, минуя ЦВЕ (не добившись понимания ею своих устремлений). Точно так же и политическим лидерам региона придется признать, что, войдут ли они в НАТО или ЕС, Россия останется центром силы (будем надеяться, не обязательно военной) на их восточных рубежах. И если национальные интересы России и государств ЦВЕ удастся развернуть в сторону разумного взаимодействия, то не составит труда снять негативные последствия, обусловленные послевоенным прошлым или недавним отчуждением. И тогда на первый план выйдет осознание простейшей истины, что Россия и ЦВЕ — естественные и органичные партнеры, хорошо знающие и возможности друг друга, и пределы этих возможностей, экономика которых дополняет друг друга, которые просто нужны друг другу.