Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

Средней Германии; по его собственным словам, переехав мост через Эльбу у Магдебурга (после 1945 года Эльба на большом своем протяжении образовала границу между западными и восточной зонами оккупации Германии), он сразу же опускал шторы, чтобы «не видеть этой азиатской степи» за окнами вагона4. Уж если Среднюю Германию воспринимать как что-то азиатское, то каковы должны были быть чувства, вызываемые ее восточной частью, а также собственно восточноевропейскими странами, не говоря уже о России?! Этот психологический настрой, свойственный не только Аденауэру, сильно облегчил Бонну выбор при первом расширении НАТО на восток за счет принятия ФРГ в члены альянса в 1955 году. Определенную роль играет он и сейчас, когда началось второе, еще более значимое по своим последствиям продвижение североатлантического блока в направлении российских границ.

Подорвать убеждение в возможности единства континента, сложившееся у европейцев после удивительно гармоничного завершения опаснейшего противостояния двух военных лагерей, оказалось не так легко. Потребовался тщательно разработанный план кампании и мощная «артподготовка». Теоретическое обоснование неизбежности нового размежевания, теперь уже в постконфронтацион ном мире, взял на себя американский политолог С.П. Хантингтон, сформулировавший в 1993 году тезис о столкновении цивилизаций5. Несмотря на то, что понятие цивилизации в культурологическом смысле обособленной группы наций, объединенных чертами определенного религиозного, морального, психологического облика, лишь с трудом поддается точному определению (сам Хантингтон затруднился назвать точное число таких существующих сегодня на земном шаре цивилизаций — то ли их семь, то ли восемь), вывод о том, что дело рано или поздно кончится дракой между ними, звучал вполне безапелляционно: «линии разлома между цивилизациями станут линиями сражений будущего». Вопрос об обоснованности утверждений Хантингтона остается и поныне спорным — есть свидетельства в его пользу, еще больше свидетельств против6.

Характерной чертой построений Хантингтона является отрицание существования (обще) европейской цивилизации как таковой; на ее место ставится западная цивилизация, которая в принципе идентифицируется с христианством; к ней относятся Европа (без России) и США. Единство европейского континента продолжает, по Хантингтону, оставаться недостижимым: «После преодоления идеологического раскола Европы вновь проявился культурный раскол Европы между западным христианством, с одной стороны, и православным христианством и исламом, с другой»7. Хантингтон и его последователи (к ним относится, в частности, Г. Киссинджер) исходят из наибольшей вероятности столкновения между западной цивилизацией и всем остальным миром, причем главным противником Запада считаются объединенные силы конфуцианской (т.е. китайской) и исламской цивилизаций. Россия причисляется к славянско — православной цивилизации, которая не является частью единой христианской цивилизации, стоит вне ее и в принципе враждебна ей. Отсюда следует тот практический вывод, что Россия не входит в европейское цивилизационное пространство, что ей в Европе делать нечего, что ей предначертано либо пойти в услужение более везучему сопернику, либо погибнуть в схватке сильнейших цивилизаций, которым предстоит вершить судьбы мира в будущем. Основные моменты западной стратегии формулируются Хантингтоном следующим образом: «В краткосрочном плане в интересах Запада добиваться более тесного сотрудничества и единства

132Россия как составная часть общеевропейского цивилизационного пространства

внутри своей собственной цивилизации, особенно между ее европейским и североамериканским компонентами; инкорпорировать в состав Запада общества Восточной Европы и Латинской Америки, культура которых близка Западу; развивать и поддерживать кооперативные отношения с Россией и Японией; ограничить наращивание военной мощи конфуцианских и исламских государств; снизить масштабы сокращения западных военных возможностей…»8.

Между тем стоит лишь самым поверхностным образом ознакомиться с историей христианства, чтобы уловить всю надуманность тезиса о выпадении православия из его рамок. Был лишь один непродолжительный период, причем в древности, когда католический Рим и православная Византия сошлись друг с другом в открытом бою, — это был период крестовых походов, которые, как мы знаем, направлялись не только против «неверных», но и против «иноверцев». Отголоски этой первой волны натиска на восток жители Северной Руси почувствовали на себе, став объектами «перевоспитания» со стороны католических цивилизаторов из ордена Меченосцев, Тевтонского и Ливонского орденов, опустошавших прилегающие к Балтийскому морю территории. В последующем на линии разграничения между западной и восточной ветвями христианства постоянно происходили трения, сохранялась напряженность, шло соперничество за души прихожан. Однако никогда этот спор не принимал тех гигантских кровавых масштабов, которыми характеризова лись столкновения между католицизмом и протестантством внутри западной ветви — стоит только вспомнить Варфоломеевскую ночь в Париже и последующие войны с гугенотами или Тридцатилетнюю войну в Германии, ставшую первым общеевропейским конфликтом. Тем не менее никто и никогда не пытался на основании этих потрясающих воображение столкновений сконструировать наличие католической и протестантской цивилизаций. И это правильно, ибо христианская цивилизация (ее можно назвать и общеевропейской, поскольку она возникла и достигла своего расцвета на европейском континенте, навсегда определив уникальный духовный облик живущих на нем народов и наций) неделима, какие бы особенности ни были свойственны существующим в ее лоне течениям.

Если же кто-то вопреки очевидности продолжает настаивать на расчленении единой общеевропейской цивилизации, это значит, что у него есть серьезные причины кривить душой. Как правило, в качестве таких причин выступают вполне определенные политические предрассудки и пристрастия авторов. Те, кто пытается подвергнуть Россию европейскому остракизму, исходят либо из желания сохранить без всяких поправок американский протекторат над Западной Европой, либо из намерения не дать измениться привычным тепличным условиям Малой Европы, в которой соотношение сил давно устоялось и руководящая роль тех или иных держав никем не подвергается сомнению. Есть реальный шанс, что вовлечение в малоевропейские структуры сравнительно небольших стран Центральной и Восточной Европы существенно не изменит там расклада соперничающих между собой влияний. А вот подключение такого гиганта, как Россия, особенно если она справиться со своими внутренними бедами, рискует возыметь непредсказуемые последствия, утверждают противники Большой Европы.

Подобный ход рассуждений явственно прослеживается, например, в тезисах профессора Сорбонны Ж. Рована, который страстно отстаивает несовместимость христианства латинского происхождения с христианством византийской окраски. Его совершенно не смущает, что к «византийской группе» относятся

такие бесспорно европейские страны, как Греция, Болгария, Македония. Он готов допустить их в Европу в качестве «западного востока» (правда, умалчивая о том, что собирается сделать с Сербией, которая, по его оценке, слишком сильно оглядывается на Россию). Однако Россию, Украину и Беларусь Рован причислить к Европе никак не желает — им там не место9. С тезисами Рована перекликаются и воззрения кельнского политолога Г. Веттига, новизна вклада которого в мировую науку сводится к провозглашению существования «католическопротестантской цивилизации», абсолютно несовместимой, разумеется, с «православной», т.е. прежде всего с российской цивилизацией10.

ЧТО ЕСТЬ ЕВРОПА?

Рован и Веттиг далеко не одиноки. Можно, конечно, понять представителей Запада, претендующих ныне на свою полную исключительность в мире, где все осложняется и грозит побить рекорды известных ранее кризисных глубин. Кое-какие основания у них для этого есть (хотя никогда не следует абсолютизировать свои успехи и забывать о будущем, которое вполне может быть не таким безоблачным). Складывается твердое впечатление, что западные теоретики (а за ними и многие восточные) прикрепили определение «европейский» только к понятию «Запад», и чем дальше территориально цивилизационные разновидности и вариации в Европе отстоят от западной оконечности континента, тем меньше у них шансов быть признанными совместимыми с европейской сущностью. Таким образом, мы снова и снова сталкиваемся, как правило, с намеренным, но часто и подсознательным отождествлением европейской цивилизации в целом с одной из ее частей, а именно с западноевропейской цивилизацией.

По существу, в определенных условиях западноевропейская цивилизационная общность действительно имеет все основания претендовать на то, чтобы рассматриваться как самостоятельная цивилизация (все зависит от определения понятия, которое еще далеко от научной точности). На тех же основаниях на титул самостоятельной цивилизации смогут претендовать и четко выраженная культурно — историческая общность Центральной и Восточной Европы, а также российское цивилизационное пространство. Однако в таком случае нам придется (и, как правило, это уже делается явочным порядком) ввести понятие сверхцивилизации (суперцивилизации), которое и объединит все названные цивилизации в единое общеевропейское цивилизационное пространство, т.е. в Большую Европу, являющуюся исторической, политической, экономической и культурной реальностью. Ибо делить цивилизационную общность на более мелкие единицы и фрагменты можно до бесконечности. Но, встав единожды на этот путь, никто не в силах будет остановиться. Сепаратистские («национально-освободительные», «религиозно-освободительные» и т.д.) движения во всем мире ежедневно наглядно это демонстрируют. Их действия ведут в никуда, во всеобщий хаос, к концу всякой цивилизации. Это гибельный путь.

Разумеется, имеются все основания рассматривать Россию как продукт единственного в своем роде взаимодействия специфических географических, этнических, исторических, религиозных, экономических, политических, персональных факторов — неповторимый цивилизационный феномен. Однако как можно в таком случае отказывать в этом же, скажем, Франции, или Германии, или Испании, или любой другой европейской нации? Разве эти разновидности единой ци-

134Россия как составная часть общеевропейского цивилизационного пространства

вилизационной общности менее неповторимы, менее самобытны, менее уникальны, чем ее российский вариант? Неужели их духовно-психологический склад менее четко очерчен и не так выделяется своей оригинальностью? Разве неправы французы, которые уже давно выделяют французскую цивилизацию? Или англичане, отстаивающие свою британскую идентичность?

Исторически сложившимся связям России с Северной Азией соответствуют не менее интенсивные связи Франции с Северной Африкой, Великобритании с Северной Америкой, Австралией, Новой Зеландией и обширными регионами той же Азии, Бельгии и Голландии с их бывшими колониями по всему свету. Единству общеевропейской цивилизации соответствует и то характерное обстоятельство, что многие европейские нации, чья принадлежность к Европе неоспорима, воспринимают русских психологически, ментально и эмоционально как своих более близких родственников, чем некоторых непосредственных соседей, чья европейская сущность, впрочем, также не подвергается сомнению. Объективные реальности подводят к выводу о том, что возникшая в Европе цивилизация давно уже превратилась в сверхцивилизацию, влияние которой распространи лось далеко за пределы континента, что, однако, не подорвало ее внутреннего единства. Общеевропейская цивилизация и сегодня определяет облик континента, где она зародилась, ощутимо отличаясь от своих ответвлений в других частях света, хотя «пуповина» и сохраняется.

Очень важно по достоинству оценить тот момент, что единство общеевропейской цивилизации возникло из продолжавшегося веками синтеза весьма разнородных компонентов. Культурная общность Европы произросла из многочисленных этнических корней — ее основы заложили помимо индоевропейских племен также этруски, кельты, угро-финны, баски, татары, степные народности великой южнорусской равнины. Ее сущность, определяемая, бесспорно, христианским вероучением отразила одновременно влияние разнообразных верований, вплотную примыкающих к нехристианским религиям, а иногда и прямо включивших в себя их элементы. Европейская история, сравнительно рано экономически и политически сблизившая первоначально возникшие самостоятельные субрегиональные фрагменты континента, не навязала его частям единообразия, сохранив в Европе существенные различия, местные особенности, которые, со своей стороны, придают ей неповторимый колорит самобытности. И если в иных регионах земного шара противоречия и крайности просто сосуществуют друг с другом, никак не взаимодействуя между собой, то сила общеевропейской цивилизации заключается как раз в ее феноменальной способности органически соединять на первый взгляд несовместимое и в конечном счете сводить воедино кажущееся непримиримым. Прежде всего национальное своеобразие европейских народов служит не источником развала, а конструктивным фактором постоянно развивающейся общеевропейской идентичности. Этот многосложный и потому необычайно прочный сплав создавался изначально при активном участии России, российской цивилизации.

ЕВРОПА БЕЗ РОССИИ?

Русичи были активной силой общеевропейского развития, его непременной составной частью и творцом с того самого момента, когда субрегиональные фрагменты стали сливаться в единую историю континента. Самое позднее после крещения Руси в Х веке (на самом деле — благодаря взаимодействию со Скан-

динавией и Византией — много раньше) она стала немаловажным общеконтиненталь ным фактором, степень влияния которого постоянно возрастала. 200 лет монголо-татарского ига принесли частичную изоляцию русских территорий от остальной Европы, однако именно это трагическое время стало свидетелем акта высокого служения Руси общеевропейскому делу: своим отчаянным сопротивлением она подорвала наступательную мощь монгольского войска и подготовила условия для отражения нашествия азиатов на остальную Европу.

При всех своих отрицательных последствиях татарское иго не повлекло искажения культурной идентичности русских — Русь была для завоевателей источником дани, а не ареной для обращения в свою веру. «Двухвековое татарское иго, — констатировал Г. Федотов, — еще не было концом русской свободы… В течение двух и более столетий северная Русь, разоряемая и унижаемая татарами, продолжала жить своим древним бытом, сохраняя свободу в местном масштабе и, во всяком случае, свободу в своем политическом самосознании. Новгородская демократия занимала территорию большей половины восточной Руси»11. Парадоксально, но именно необходимость концентрации всех сил нации для освобождения от иноземного господства привела к установлению в России деспотии, которой трудно подыскать параллели в истории, поскольку она вела свою родословную сразу и от византийских императоров, и от татарских ханов.

Сразу же после освобождения собственными силами Русь, Россия, восстановила широкое, активное и равноправное участие в общеевропейских делах. Не было ни единого момента на протяжении XVII, XVIII, XIX столетий, когда Россия «уходила» из Европы или «вытеснялась» из нее. Западноевропейские политики того времени, за весьма редким исключением, не ставили под вопрос «европейскость» России, стабилизирующий характер ее влияния на континенте, ее европейскую миссию в Азии. Считалось само собой разумеющимся, что русская колонизация Сибири или Средней Азии расширяет сферу европейского влияния, усиливая таким образом роль Европы в мире и ее глобальное значение. Было и сопротивление — со стороны тех европейских держав, которые сами стремились расширить до бесконечности границы своих внеевропейских империй, прежде всего со стороны Великобритании. Однако это были «семейные ссоры», которые разрешались между равными, между европейцами.

Лишь Первая мировая война раскрутила впервые на полную мощь антирусскую пропаганду. Для психологической войны допустимы все средства — и в сознание половины европейцев ежедневно вдалбливалось представление о том, что русские — «чужаки» в Европе, что они несут с собой распространение азиатского влияния, что их надлежит вновь загнать в Азию и держать там в специальной резервации. Наряду с поддержанием «боевого духа» у населения такая пропаганда преследовала и чисто практические цели — по мере выявления безнадежности планов существенных территориальных приращений на западе руководство рейха перемещало акцент на программу захвата земель на востоке и создания там госу- дарств-сателлитов Германии за счет России. Особая обстановка военного времени создавала питательную почву для восприятия самых чудовищных измышлений; что-то от них осталось в народном сознании и после окончания войны.

После Октября 1917 года основным линиям антирусской пропагандистской кампании рейха стала следовать и пропаганда Антанты, для которой опасность большевистской заразы была ничуть не меньше, чем для потерпевшей поражение Германии. Что же могло быть надежнее в качестве средства удерживать