Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

неполитическую стратегию США, изменение приоритетов американской политики. Прежде всего был предложен иной взгляд на действия Советского Союза в 1985–1991 гг. Директор европейских исследований Центра стратегических и международных исследований Р. Хантер оценил политику СССР как «стратегическое отступление», отказ от всех достижений в Европе, достигнутых в результате победы в Великой Отечественной войне, разрушение всех своих внешних форпостов. «Советский Союз, — писал Р. Хантер, — не только сдал все свои международные позиции, но и потерял свой внутренний потенциал… Отступление Советского Союза — это не только тактическое или стратегическое действие, это — структурное изменение, в результате которого СССР, а затем и все бывшие республики утратили возможность играть роль ведущих мировых держав в обозримом будущем»2.

В первом вышедшем после распада СССР номере журнала «Форин полиси» была опубликована серия статей, посвященных политике США в мире после окончания «холодной войны». Мысль о лидерстве США как единственной сверхдержавы еще не прозвучала достаточно откровенно. Отдельные политологи увязывали это «лидерство» скорее с идеей коллективных действий. Это объяснялось тем, что Соединенные Штаты еще не представили новой концепции своей международной политики в условиях, когда исчез Советский Союз, и приоритеты в отношениях с Российской Федерацией еще не были определены. Профессор Королевского Колледжа (Лондон) Л. Фридман определил 1992 г. как год, когда США придется дать обоснование активизации своей внешней политики, определить характер новой стадии в развитии международных отношений и роль Запада. Автор, в сущности, правильно выделил основную дилемму, стоявшую перед американским руководством — обосновать свое лидерство в западном мире, подтвердить свои претензии на мировое лидерство весомыми аргументами. Л. Фридман отметил, что Соединенные Штаты остаются военной супердержавой, однако не занимают аналогичного положения в мировой экономике, где все более уверенно и решительно заявляют о себе Китай, Япония, блок западноевропейских государств. При таком положении модель единоличного господства Америки представлялась ему сомнительной: распад Советского Союза не мог автоматически приравниваться к «подъему» Соединенных Штатов, считал Л. Фридман3.

Мысль о необходимости сочетать лидерство и коллективные действия получила развитие в статье редактора журнала «Форин Афферс» У. Хайланда. Оценивая итоги операции «Буря в пустыне», он отметил, что она скорее была свидетельством начала новой эры международной кооперации, а не единовластия США. У. Хайланд высказал мысль о том, что окончание эпохи биполярного мира отнюдь не несет полной свободы действий для Америки. По его мнению, в годы «холодной войны» США располагали большей свободой выбора в тех пределах, которые определялись разграничительной линией между двумя сверхдержавами. После исчезновения второй сверхдержавы мобилизация коллективных сил Запада осложнилась тем, что появились оппоненты глобальной политики внутри США, а многие западные страны стремятся к большей самостоятельности.

В статье У. Хайланда содержались положения, которые были использованы в ряде внешнеполитических документов, подготовленных в последний год правления президента Буша, и которые были затем более детально проработаны в стратегии администрации Клинтона. Прозвучала мысль о том, что США не мо-

гут оказывать поддержку странам или инициативам, не учитывая ограниченности своих ресурсов. Было заявлено, что основным приоритетом Америки остается Европа, так как в союзе с Европой Соединенные Штаты добились осуществления своих основных планов: Европа стала единой, Восточная Европа свободна, не существует более советской военной угрозы. Обосновывая важность европейской политики США, У. Хайланд указал на возможное развитие процессов, нежелательных для США, в случае их «ухода» из Европы: рост влияния Германии, проведение более жесткой протекционистской торговой политики, большая независимость во внешней политике, создание новой военной структуры на базе Европейского Сообщества (ЕС)4.

По мнению других специалистов, выступавших за сохранение значительного присутствия и влияния США в Европе, американские усилия должны были всячески содействовать сближению Восточной и Западной Европы, большей вовлеченности стран ЦВЕ в ЕС и НАТО, даже если это приведет к некоторому «размыванию» этих структур. Одновременно подчеркивалась важность контроля за событиями в России, так как она по-прежнему остается крупнейшей ядерной державой. Отмечалось, что новая Россия совсем необязательно будет враждебной Соединенным Штатам, однако при разработке политики в отношении России предлагалось принимать во внимание ряд факторов:

—отсутствие твердой гарантии того, что Украина, Белоруссия и Казахстан вернут все ядерное оружие в Россию, поэтому возможная нестабильность и хаос на постсоветском пространстве при имеющихся нескольких ядерных арсеналах должны рассматриваться как угроза высшей степени;

—отсутствие уверенности в том, что на евразийском пространстве будут развиваться стабильные государства с рыночной экономикой. Более вероятным, по прогнозам политологов в 1992 г., было возрождение автократического Российского государства со значительной военной мощью и агрессивного по отношению к соседним государствам;

—проявление сдержанности в оказании экономической помощи и политической поддержки отдельным политическим лидерам, включая президента России;

—желательность устраниться от выполнения роли арбитра в отношениях между Российской Федерацией, Украиной или Центральной Азией. Для создания условий стабилизации Европы и нейтрализации возможного роста агрессивности России, проводить политику вовлечения западных республик бывшего СССР в европейские политические институты и структуры безопасности.

Некоторые положения внешнеполитического курса США после распада

СССР были проработаны в документе «Рекомендации для оборонного планирования», подготовленном в 1992 г., в последний год правления администрации Дж. Буша. В нем отмечалось, что США должны употребить свое положение признанного гегемона для укрепления нового мирового порядка с тем, чтобы не позволить какому-либо государству в Западной Европе, Восточной Азии, на постсоветском пространстве и в Юго-Восточной Азии подняться до положения регионального лидера, способного контролировать тот или иной регион, где у

США и его союзников есть интересы, или приблизиться к статусу глобальной державы и стать геополитическим конкурентом США5.

В 1992 г. в заявлениях отдельных американских специалистов прозвучала мысль о том, что партнерство США и России, если оно и состоится, должно быть жестко обусловлено конкретными требованиями к России. З. Бжезинский

один из первых высказался по этому поводу. По его мнению, США не следовало брать на себя какие-либо односторонние обязательства по обеспечению соци- ально-экономического преобразования России. Он считал, что главными задачами политики США должны были стать: 1) обеспечение становления постимперской России, которая займет подобающее место среди развитых демократических государств; 2) консолидация и стабилизация постсоветских государств, чтобы создать геополитический контекст для трансформации России в постимперское государство. З. Бжезинский предложил, чтобы Запад предоставил России достойную альтернативу ее историческому имперскому статусу — партнерство с Западом, роль одного из основных партнеров Америки в решении мировых проблем, при условии, что Россия откажется от имперских амбиций на постсоветском пространстве6.

В своих оценках этого периода российские специалисты по внешней политике исходили из возможности сохранения за Россией высокого международного статуса и влияния в мировом процессе, не оставляли надежд на продолжение тесных партнерских отношений с Соединенными Штатами в новых условиях. Согласно точке зрения С.М. Рогова, мир на рубеже 90-х годов вступил в эпоху многополюсного развития, и мировой системе пришлось столкнуться с тремя вызовами: последствиями распада СССР, неопределенной ролью новых «центров силы» — Германии, Китая, Японии, возможно, Индии и Бразилии, отдельных стран Ближнего Востока; обострением противоречий между промышленно развитым Севером и отсталым Югом. В этих условиях, считал С.М. Рогов, две бывшие сверхдержавы не были заинтересованы в том, чтобы относительное ослабление их позиций было использовано новыми «центрами силы» для сокращения разрыва в военной сфере7.

Другие российские ученые также предлагали соединить усилия двух государств для оказания упорядочивающего действия на многополюсный и потенциально менее стабильный мир. Но большинство американских ученых подходили к этому вопросу по-другому: их прежде всего интересовало укрепление лидирующих позиций США в многополярном мире, где ни одна страна пока не могла сравниться с ними в военной и политической мощи. Как показало последующее развитие событий в 1993–1994 гг., эти различия в подходах к двустороннему партнерству продолжали углубляться.

ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ РАЗНОГЛАСИЙ

Важными событиями, оказавшими влияние на ход дискуссий в США по проблемам российско-американских отношений, были: конфликт между исполнительной и законодательной властями в Москве в октябре 1993 г., выборы в Государственную Думу в декабре 1993 г., миротворческая деятельность России в Грузии и Таджикистане, начало войны в Чечне в конце 1994 г. Широкие дискуссии среди российских специалистов по проблемам национально ориентированного внешнеполитического курса привели к тому, что некоторые американские политологи заговорили о «возврате России к имперской политике», о возможности «возрождения российской угрозы», о необходимости пересмотра политики США в отношении России и других постсоветских государств.

В докладе «Стратегия для России», подготовленном Советом по внешней и оборонной политике летом 1992 г., особый упор был сделан на интересы России в

«ближнем зарубежье». Авторы считали, что только Россия может выступить гарантом стабильности на постсоветском пространстве, и в этом плане они ожидали активной международной поддержки российской миротворческой политики8.

В феврале 1993 г. президент России Б.Н. Ельцин в своем заявлении объявил жизненно-важными интересами России прекращение всех вооруженных конфликтов на территории бывшего СССР. Тогдашний министр иностранных дел А.В. Козырев обратился к ООН и ОБСЕ с предложением предоставить России специальные права и полномочия миротворца в странах «ближнего» зарубежья. В январе 1994 г. в выступлении перед послами стран СНГ и Балтии министр сделал специальный акцент на необходимости сохранения военного присутствия России на территории бывшего СССР. Обосновывая поворот во внешнеполитическом курсе России, А.В. Козырев называл иллюзиями устремления тех политиков на Западе, которые считали, что с Россией можно «построить партнерство не равного, а патерналистского типа по принципу “если русские стали хорошими, то они должны во всем следовать за нами”»9.

Надежды на то, что новые независимые государства будут безоговорочно оставлены России как сфера ее исключительных интересов, не оправдались. Запад начал интенсивно прорабатывать стратегию вовлечения ряда постсоветских государств в европейское сообщество. А.В. Кортунов по этому поводу писал: «Складывается впечатление, что в Кремле и в Российском МИД рассчитывают не просто на понимание, но и на активную поддержку со стороны Белого Дома. Логика здесь простая: сохраняя мир и стабильность на просторах Евразии, Россия действует не только в своих интересах, но и в интересах всего цивилизованного мира… Однако приходится констатировать, что должного понимания и тем более, содействия в этом плане Россия со стороны США и других ведущих стран пока не встречает»10.

Сомнения относительно необратимости реформ в России, вероятности возврата к имперской политике продолжали оказывать влияние на дискуссии по вопросам российско-американских отношений в США. Положение о необходимости создания условий, препятствующих возрождению геополитически сильного Российского государства, стало основополагающим при разработке американской стратегии при президенте Дж. Буше; сохранилось оно во внешнеполитической программе Республиканской партии на выборах в декабре 1994 г., учитывалось при выработке новой стратегии администрацией Б. Клинтона.

Одной из определяющих в дискуссиях по вопросам стратегии США на постсоветском пространстве оставалась позиция З. Бжезинского. В статье «Великая трансформация» осенью 1993 г. он отмечал: «Запад, удивленный стремительным крахом коммунизма, не был надлежащим образом подготовлен к осуществлению сложной задачи трансформации бывших государств советского типа. В течение последних лет ему пришлось прибегать к поспешным шагам, основанным на импровизации». Он указывал на необходимость учесть ряд факторов при планировании американской политики в отношении России. Среди них:

— наивность ожиданий обеих сторон: посткоммунистические государства ожидали получить широкомасштабную помощь от Запада в виде нового «Плана Маршалла», а США и другие западные страны сделали неверные оценки относительно развития реформ, системных сложностей трансформации, масштаба сопротивления со стороны номенклатуры, сроков осуществления изменений;

220Дискуссии по проблемам отношений России и США

—многоступенчатость процесса преобразований, когда успех каждой последующей фазы зависит от успеха и результатов предыдущей;

—необходимость первоначального успешного завершения политического преобразования, что создаст прочную базу для экономических реформ;

—наличие совокупности объективных и субъективных факторов для успеха всесторонних преобразований.

Согласно классификации, предложенной 3. Бжезинским, были выделены четыре категории посткоммунистических государств: 1) страны, в которых позитивные изменения носят необратимый характер (Польша, Венгрия, Чехия, Словения, Эстония); 2) государства, в которых осуществлены позитивные преобразования, но они остаются политически и экономически уязвимыми (Словакия, Хорватия, Болгария, Румыния, Литва, Латвия, Киргизстан, Туркменистан); 3) страны, чье будущее представляется неопределенным в ближайшие десять или более лет (Россия, Украина, Беларусь, Грузия, Армения, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан); 4) го-

сударства, перспектива развития которых непредсказуема (Сербия, Македония, Албания, Босния, Молдова, Таджикистан)11.

Отнесение России в разряд стран с «неопределенным будущим» дополнялось негативными оценками ее политики — «очевидного возрождения имперских амбиций», что по мнению противников пророссийского курса администрации Дж. Буша, могло способствовать осложнению ситуации для Украины и других соседних с Россией государств. Сторонники увязывания темпов и результатов реформ в России, ее политики с ходом российско-американских отношений предлагали пересмотреть стратегию Соединенных Штатов в отношении новых независимых государств и восточноевропейских стран.

Наряду с критически настроенными политологами, считавшими, что реакция США на «неоимперскую политику» России должна быть быстрой, категоричной и адресной, не одобряющей любые силовые действия российского руководства по укреплению геополитического влияния государства, существовала группа экспертов, придерживавшихся более взвешенных взглядов. Они утверждали, что США должны признать ведущую роль России на постсоветском пространстве как гаранта стабильности. Хотя многие из них осуждали действия российского руководства в октябре 1993 г., войну в Чечне, они не считали, что США обязаны рассматривать эти действия как основу для оказания давления на Россию в стремлении уменьшить ее влияние и статус.

Авторитетный аналитик американского Института мировой политики У. Мид высказал мысль о том, что «глобальная роль России существенно дополняет ту глобальную роль, которую играют США». По его мнению, сторонники Г. Киссинджера, З. Бжезинского, Р. Чейни в своем стремлении «создать крепкую стену» для сдерживания России, расширить НАТО и превратить его в антироссийский союз совершали самую крупную ошибку со времен вьетнамской войны. У. Мид полагал, что политика нового сдерживания и изоляции России, которая оставалась крупнейшей ядерной державой, могла нанести серьезный ущерб долгосрочным интересам и планам США.

У. Мид соглашался с оценкой З. Бжезинского, что преобразование России это длительный процесс, в ходе которого нельзя исключать возможный рост агрессивности и национализма. Однако такое развитие событий, по его мнению, не должно было рассматриваться как основа для нового «сдерживания», поскольку новая Россия — слабое государство, не способное представить серьезной угрозы