Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

него Востока и Северо-восточного Китая как наиболее перспективный сценарий не только для решения экономических проблем собственно дальневосточных территорий, но и для последующей интеграции России в экономику АТР в целом1. С моей точки зрения, в данном случае целесообразнее говорить не о всем Дальнем Востоке, а о его южной части, для которой сотрудничество с Китаем, естественно, при четком осознании своих целей, правильно выстроенной стратегии, трезвой, а не основанной на подсознательных импульсах, политике является единственным в нынешних политических и экономических реалиях России путем для выхода из кризиса и последующего развития. Провинция Хэйлунцзян развивается с ориентацией на Дальний Восток и за счет ресурсов Дальнего Востока. Использовать потенциал Северо-восточного Китая на пользу экономики российского Приамурья — такова должна быть суть российской стратегии по развитию этих территорий. Тогда это будет реальная, а не бумажная взаимодополняемость двух экономик, о которой так много пишут и говорят в последнее время.

Правда, возникают несколько других вопросов: кто такую стратегию напишет, захотят ли следовать этой стратегии региональные политики и насколько опасна тесная привязка российской территории к Китаю? Но это уже проблемы политические, решение которых зависит от политической воли и мудрости людей, ответственных за судьбу России и региона.

Эта статья посвящена политике Северо-восточного Китая по освоению российского Дальнего Востока в 80-90-е годы, и написана с маленькой надеждой, что китайский опыт будет использован людьми, формирующими внешнеэкономическую политику России и ее дальневосточных территорий.

СТРАТЕГИЯ И ПОЛИТИКА

Вся история Северо-восточного Китая в последнее столетие свидетельствует о невозможности рассматривать его изолированно не только от собственно Китая, но и от Дальнего Востока России, в зависимости от которого, влияя на который и взаимодействуя с которым он стремительно развивался и видоизменялся.

В традиционных китайских концепциях мирового порядка не только территория Маньчжурии, но и зона Приамурья и Приморья всегда рассматривалась как часть китайской территории. При этом в существующей традиции «северные территории» воспринимались в Китае как периферия «Срединного государства», населенная «варварами», подходящая для отходничества, временной деятельности, укрывательства беглых преступников и рабов, но непригодная для постоянного проживания самих ханьцев, а, соответственно, не входившая в сферу «жизненных интересов» китайских империй. Жить там могли только «варвары», в силу своей дикости и нецивилизованности должные выражать покорность правителям «Поднебесной» выплатой им дани. В периоды правления в Китае неханьских династий Ляо, Цзинь, Юань, Цин царившие на китайском троне «варвары» (как-то кидани, монголы, чжурчжэни, маньчжуры) в той или иной степени развивали эти земли, но более ориентировались на плодородные и благодатные равнины центрального и южного Китая. Пришедшие же в запустение после монгольского нашествия Приамурье и Приморье, не начни их в XYII в. активно осваивать русские, еще долго бы оставались вне сферы внимания и реальной заботы правителей «Поднебесной».

Опыт освоения и использования китайцами земель, расположенных к се- веро-востоку от Великой стены и символической северной границы Китая — «ивового палисада» — в середине XIX — начале ХХ в., свидетельствует именно о таком их восприятии. Приграничные с Россией территории Маньчжурии вообще начали активно осваиваться только после окончательного установления российско-китайской границы в 1860 г., причем колонизация этих территорий осуществлялась преимущественно не в хозяйственных, а в военностратегических целях — для укрепления собственных границ и создания прочного тыла на северо-востоке страны2. Кроме того, до 80-х годов ХIХ в. продвижение китайцев на северо-восток было затруднено официальным запретом со стороны Цинского двора на их расселение в Маньчжурии.

Строительство Китайско-Восточной железной дороги и стимулированное им экономическое развитие Северо-восточного Китая наряду с интенсивным освоением Россией Приамурья и Приморья существенно расширили масштабы экономического взаимодействия Маньчжурии с Дальним Востоком России. Имея слаборазвитую промышленную базу, Дальний Восток мало что мог поставлять в Китай. Лес, уголь, рыба, морепродукты, пушнина, дикоросы — этим кратким перечнем ограничивался его экспортный потенциал. Уже в начале века определилась зависимость региона от поставки продуктов питания и рабочей силы из Китая, возникла проблема широкомасштабной контрабанды дешевого китайского спирта, контрабандного вывоза в Китай золота, пушнины, женьшеня, пантов. Китайские торговцы доминировали в мелкой и розничной торговле Дальнего Востока. Особенно усилилась эта зависимость в период первой мировой войны, а затем гражданской войны в России. При том, что объемы импорта дальневосточных территорий из Китая значительно превышали масштабы их экспорта, беспрецедентный размах приобрела контрабандная торговля. Эта торговля способствовала быстрому развитию китайских поселений на реках Аргунь, Амур, Уссури, в других приграничных районах3. В какой-то степени уже в начале ХХ в. между приграничными территориями России и Китая сложились экономические отношения, которые сегодня кое-кем оцениваются как экономическая экспансия Китая.

Несмотря на многочисленные проблемы, серьезно осложнявшие советскокитайских отношения в 20-е — начале 30-х годов, двусторонняя приграничная торговля продолжала существовать и время от времени даже активизировалась. В упадок приграничные связи приходят с 1933 г. — с началом полной оккупации Японией Маньчжурии и принудительного выдворения китайского населения из пограничной полосы.

Восстановление экономических связей Северо-восточного Китая с Дальним Востоком России произошло — и то на очень короткое время — только в 50-е годы. В этот период Советским Союзом здесь было построено более сотни крупных промышленных предприятий, что в конечном итоге превратило регион в один из высокоразвитых промышленных центров страны. Однако последующий период военной конфронтации с СССР способствовал тому, что в этом промышленном комплексе возобладала оборонная компонента, а внутренняя хозяйственная замкнутость двух государств и возникшие между ними острые политические разногласия низвели экономическое взаимодействие территорий до еле заметного ручейка, пробегающего между двумя железнодорожными станциями Гродеково и Суйфэньхэ.

Осознание китайскими реформаторами исключительной важности российского Дальнего Востока для социально-экономической и политической трансформации Северо-востока Китая подвигло их на провозглашение принципа «открытости» в качестве основополагающего для стратегии и тактики их дальнейшего развития. Эта политика, уже проверенная в условиях юго-восточного и восточного побережья и давшая там ошеломляющие результаты, предполагает максимальное расширение связей северо-восточных территорий с внешним миром, применение внешних факторов для совершенствования экономической структуры и полного использования их экономического потенциала.

Однако дальневосточные территории России важны для Китая не только сами по себе, но и как часть крайне перспективного региона — Северовосточной Азии. Через этот регион, входящий в одну из давних и постоянных сфер китайских интересов, Пекин намеревается реализовывать интересы его се- веро-восточных провинций. При этом ставка делается не на политическое давление (как было в 60-е годы), а на экономическое проникновение в регион. «Жизненно важным для Китая является развитие экономического сотрудничества со странами АТР на основе проведения политики полной открытости внешнему миру» — сообщают своим зарубежным коллегам китайские ученые и политики4.

В условиях, когда в Восточной Азии отсутствует полновесная экономическая организация типа «Общего рынка» или Азиатско-Тихоокеанского экономического форума, политики и ученые региона сходятся в том, что расширение и углубление экономических связей может быть достигнуто здесь посредством создания различных субрегиональных структур. Основой для формирования последних служат разнообразные идеи об «общности территорий» (например, «естественных экономических территорий», предложенных Р. Скалапино), равенстве участников и отрицании лидерства какой-либо из стран в этих организациях.

Во второй половине 80-х — начале 90-х годов появилась на свет серия проектов экономической кооперации в регионе («Северо-Азиатская экономическая зона», «Кольцо Японского моря», «Кольцо Желтого моря», «Проект Туманган» и др.), разработанных в Японии, Южной Корее, США, Китае. Отправными точками для китайских специалистов, активно включившихся в создание этих проектов, стали постулаты об «огромной взаимодополняемости факторов производства» стран региона, их «страстной жажде регионального экономического сотрудничества»5, а также предположения о возможности сформировать «экономически многообразную и взаимодополняемую межгосударственную систему, способствующую экономическому развитию, стабильности человеческой жизни» на основе культурной общности и географической близости различных стран6.

Планы развития большинства прибрежных и приграничных территорий Китая сориентированы на участие в таких структурах. С точки зрения китайских ученых, в Восточной Азии идет ныне формирование нового обширного экономического пояса, центром которого является Гонконг, компонентами — Китай, Япония, Южная Корея, страны Юго-Восточной Азии и Дальний Восток России. Именно под эти планы и под создаваемые в Китае концепции и проекты подстраивается взаимодействие с российскими дальневосточными территориями. Китайские ученые не имеют никаких сомнений, что в развитии этого экономического пояса самая большая роль и самые большие дивиденды должны принадлежать Китаю.

Что же касается России, то ей, исходя из взглядов китайских ученых, следует активно способствовать развитию этих тенденций, «отказаться от

идей восстановления статуса великой державы и сконцентрироваться на том, чтобы стать членом мировой рыночной экономики и конкретного экономического региона»7. Конкретно же основа для сотрудничества восточных территорий России и Северо-восточного Китая видится китайским специалистам и, вероятно, политикам в том, что на территории Маньчжурии имеются зерно, овощи, мясо и избыточная рабочая сила, в которых нуждается Дальний Восток; последний же обладает сырьевыми и энергетическими ресурсами, а также мощной промышленной базой, развитой наукой и техникой, способными найти применение в Китае8.

Из объективных факторов, побуждающих китайское руководство к распространению сферы экономического взаимодействия Северо-востока с Сибирью и Дальним Востоком, на первом месте стоит растущее внутреннее демографическое давление и порождаемая им безработица в Маньчжурии. Только в провинции Цзилинь насчитывается более 100 тыс. «ожидающих работы»9. Решением проблемы может стать не только экспорт рабочей силы, значительное увеличение количества рабочих мест на местных предприятиях, ориентированных на производство продукции для России, обслуживание российских туристов и предпринимателей, но и уже имеющая положительный опыт экспансия китайских торговцев в Сибири и на Дальнем Востоке.

Второй побудительный мотив — это стремление получить доступ к богатым природным ресурсам восточных районов России. Энергоемкая промышленность Северо-востока крайне нуждается в новых источниках энергии. Регион испытывает нехватку водных ресурсов. Восполнить дефицит можно за счет северного соседа.

Центральной частью программы регионального развития Северо-востока стало создание в нем «структуры открытости приграничных районов». Официальным курсом, еще в 1986 г. объявленным руководством КНР в отношении Северо-восточного Китая, стала «кооперация с югом [Китая] и развитие связей с Севером (т.е. странами и территориями СВА — В.Л.)». Для каждой провинции Северо-востока с учетом ее экономического потенциала, географического положения, наличия природных ресурсов и прочих факторов была разработана своя стратегия развития.

Согласно концепции китайских экономистов, общая стратегия экономической политики Китая на севере ориентирована на прохождение трех этапов. Первый — создание экономической зоны, охватывающей китайские провинции Ляонин, Хэбэй и Шаньдун, а также Корейский полуостров (т. н. «Зона Бохай»). Считается, что создание этой зоны упрощается наличием очень давних и тесных хозяйственных связей между территориями, приостановленных (по политическим причинам) после Второй мировой войны. Вторым шагом в развитии этой системы должно стать подключение к ней Японии с ее капиталами и технологиями (выход на «Кольцо Японского моря»), третьим — Монголии и Дальнего Востока России с их природными ресурсами (создание экономической зоны «Северо-восточной Азии»)10. Вся концепция подстраивается под создание на территории Северо-восточного Китая мощного промышленного анклава, который, нуждаясь в сырьевых, энергетических и водных ресурсах, будет питаться ими из Сибири и Дальнего Востока.

С 1988 г. Китай начал создавать Северо-восточную зону экономического развития с центром на полуострове Ляодун. Зона должна была включать про-

винции Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян, три аймака и один город в восточной части Внутренней Монголии. К концу 90-х годов в ее рамках было создано более десятка специальных экономических зон, ориентированных на внешнюю торговлю в СВА и привлечение иностранного капитала.

К началу 90-х годов в Китае было определено 16 районов «приоритетного экономического строительства». Два из них расположены в Маньчжурии. Территориально они охватывают центрально-южную часть провинции Ляонин и промышленный комплекс Харбин — Чанчунь. За каждым из них закреплена определенная специализация. В первом районе акцент сделан на развитии производства оборудования для металлургической, электроэнергетической промышленности и сверхмощного машиностроения, добыче и переработке нефти, химической промышленности. В районе Харбин — Чанчунь внимание фокусируется на развитии нефтехимии, автомобилестроения и промышленности электромашиностроения, а также на внедрении технических инноваций.

С 1991 г. изменилась система регулирования внешнеэкономических связей на местном уровне: за провинциями закрепили больше прав, дали им больше самостоятельности, но параллельно с этим возложили на них больше ответственности за результаты. С этого же времени государство предприняло ряд мер для стимулирования приграничной торговли с СССР, прежде всего путем снижения экспортно-импортных тарифов и предоставления налоговых льгот местным участникам внешнеэкономической деятельности.

Пришло к китайским руководителям и осознание того, что для успешной реализации поставленных задач Северо-восточный Китай нуждается в более свободном доступе к мировым транспортным коммуникациям, прежде всего связанных с морем. Для провинций Хэйлунцзян и Цзилинь доступ к морским портам ограничен перегруженностью портов провинции Ляонин и границей со стороны России и Северной Кореи. Поэтому первостепенное внимание стало уделяться развитию инфраструктуры региона с последующим выходом на российские и северокорейские порты. В Пекине было запланировано к 2000 г. обновить и заново построить в Маньчжурии несколько тысяч километров автомобильных и железных дорог, создать единую транспортную сеть с выходами к границе и к морю11.

Стратегия развития и структура внешних связей провинций Северовосточного Китая на этапе создания экономических зон «Бохай» и «Японское море» выстраивается по-разному. Провинция Ляонин, учитывая ее географическое положение, прибрежный статус, исторические реалии (давние связи с Японией) ориентирована в этом развитии прежде всего на Японию и Корею. Провинция Цзилинь, граничащая с Корейским полуостровом и имеющая значительную корейскую диаспору — на Южную Корею и в меньшей степени на Россию. Лишь для провинции Хэйлунцзян (о которой речь пойдет в следующем разделе) экономические отношения с российским Дальним Востоком имеют существенное значение. Соответствующим образом складывалась динамика торгово-экономических связей северо-восточных провинций с Россией в первой половине 90-х годов.