Географическая локализация повествования довольно разнообразна - Скандинавия и Британские острова, северогерманские земли, аллюзии на разрушенную катаклизмом Атлантиду и павшую под ударами завоевателей Римскую империю; варварские королевства, Арабский Восток эпохи праведных халифов. По нашему мнению подобного рода решение связано со стремлением акцентировать внимание на архетипы странствия и поиска неизведанного. Все описываемые исторические ландшафты помещаются автором в рамки двух континентов: Вестероса (Westeros) и Эссоса (Essos)[49]. "Все основные события романов происходят на континенте Вестерос, повествование ведется от лица героев - обитателей Вестероса. Вестерос омывается четырьмя морями: с востока - Дрожащим морем и Узким морем, с запада - Закатным морем, с юга - Летним морем. Узкое море служит границей между Вестеросом и Эссосом"[16]. В целом географические границы континента, на котором разворачиваются события романа, очерчены достаточно четко. В отличие от Вестероса география Эссоса у Мартина не проработана. "Наиболее полные знания об Эссосе содержат информацию лишь о западной его части - побережье Узкого Моря (Вольные города) и залива Работорговцев (Гисках и Лхазар)"[47,p.49].Огромные пространства Эссоса занимает так называемое Дотракийское море - место обитания собирательного образа известнейших кочевых народов - гуннов, монголов, сарматов и скифов. Кочевники описываются как народ, обитающий на краю земли и поклоняющийся, подобно монголам, Священному небу, веря в пророчество о превращении всего мира в огромную Степь. Духовным центром кочевников является город Ваэс Дотрак, стоящий у подножия горы Матерь Гор вблизи озера Исток Мира.
На Эссосе находится покрытая тайной Валирийская империя (Valyria, Valyrian Freehold), место, где появились драконы и те, кто смог подчинить их своей власти - Таргариены. Империю постиг печальный финал, она исчезла в результате загадочной серии катаклизмов, именуемой Дж. Мартином Роком Валирии, тем самым заостряя внимание на концепте цикличности развития мироздания и сплетя различные мифологемы в собственную синтетическую конструкцию, в которой, по нашему мнению, превалируют элементы скандинавской мифологии[49].
В повествовании активно используется образ дракона, архетипическая природа которого неоспорима. Он как таковой является универсальным прецедентным феноменом, видоизменяющимся в индоевропейской мифологической картине в силу своей исключительной субъективности, основанной на различных авторских интерпретациях единой картины мира, в разных культурах. Универсализм этого образа подтверждается тем, что он фигурирует в мифологии и мифопоэтической традиции различных культур - древнегреческой[17], германской[30], скандинавской[33], англосаксонской[4] и пр. Слово "dragon" (ME. dragun - F. dragon. - L. dracфnem) происходит от древнегреческого слова "дсЬкщн"[51,p.181], использовавшегося для обозначения "большой змеи или червя", то есть перед нами символ подземного мира, окутанного тайной и зачастую враждебного и людям, и богам.
Хотелось бы особо обратить внимание на образ волка и его архетипических коннотациях, прослеживающихся в рамках рассматриваемой киновселенной довольно часто, - это абсолютно прямолинейная отсылка к культуре берсерков[52;32,p.216-223]. В целом стоит заметить, что в германо-скандинавской мифологии образ волка является не только одним из самых масштабных, но и одним из самых пугающих, несмотря на то, что в большинстве культур волк всегда ассоциировался со злом. Одина, как известно, сопровождают наряду с двумя воронами, Хугин и Мунин, два волка, Гери и Фреки, что, по нашему мнению, демонстрирует своеобразный дуализм божественной природы, и именно по этой причине их описания можно легко обнаружить и в Старшей, и в Младшей Эдде, а также в поэзии скальдов. Кроме этого, символ абсолютного зла представлен также в виде волка - Фенрира, который в начале конца всему сущему сорвется с цепи и поглотит солнце и самого верховного бога Одина. Так наступят сумерки богов и конец света. Здесь волк - символ древнего хаоса и потустороннего ужаса, который ассоциировался и с воинами, умеющими превращаться в волков, но это лишь незначительная часть масштабного культурообразующего символа. М. Шпигель[52]подчеркивает общегерманское распространение культа волка, который несколько ослаб после христианизации германских народов, но не исчез окончательно, о чем говорит широкое употребление производных от волка имен собственных, наиболее известные из которых - Вольф и Вольфганг[32,c.218].
В христианской традиции в свою очередь волк - это дьявол, чистое воплощение зла. В апокалиптических представлениях средневекового человека грядущий Антихрист - сын волчицы, и именно по этой причине ведьмы, часто именуемые невестами дьявола, изображались скачущими на волках. Орден доминиканцев, оплот чистоты веры, в ведение которого была передана в XIII столетии инквизиция, используя игру слов domini canes - псы господни, взял себе в качестве символа изображение собаки с факелом в зубах (собака, изгоняющая волка ереси)[32,c.219]. Неконтролируемое "перевоплощение в волка", ярость, убийства лишь подчеркивают сформировавшийся образ берсерка в скандинавской культуре. Интересен один нюанс: эти события описываются полностью лишенными каких-либо оценочных коннотаций, в данном случае они являются просто свершившимися фактами. Если сравнивать эти описания с легендами об оборотнях Центральной Европы, можно отметить интересную особенность. Дело в том, что все близкие хронологически описания, повествующие о волколаках и прочих подобных им существах, снабжаются христианскими моральными аналогиями и прямым осуждением. Представленные характеристики вполне уместны при рассмотрении мартиновского "лютоволка"[45,p.67].
Непосредственно описываемый конгломерат архетипических образов помещен в пространстве континента под названием Вестерос, представляющем собой классическую феодальную монархию, ленные отношения в которой остановились в своем развитии и породили замкнутое сообщество, напоминающее в плане отношений между различными сословными группами Японию эпохи сёгуната Токугава. Автор, очерчивая пространства Семи Королевств, описывая некоторые особенности каждого из них - это Королевские Земли, Штормовые Земли, Железные острова, Долина Аррен, Речные Земли и Дорн, Простор, Западные Земли. За три столетия до начала повествования "королевства были объединены железной волей Эйгона I Завоевателя. Новое, имперское разграничение территорий Вестероса накладывается на старое, исторически сложившееся и традиционно закрепленное деление на королевства, обособленные друг от друга в культурном и языковом отношении"[16,c.49].
Вестерос обладает довольно богатой историей, начавшейся задолго до появления первых королевств и связанной с расой, называемой Детьми Леса, которая может ассоциироваться с кельтскими племенами, населявшими Британию. Этот народ жил в полной гармонии с окружающим их миром, но хрупкий баланс был разрушен с появлением там первых людей. Подобно германцам, оттеснившим кельтов на северо-запад Британии, они заставили "первый из народов" отправиться на Север - перед нами образ, наполненный фаталистическими символами, имеющими архетипическую природу, который также можно связать с феноменом Великого переселения народов[47,p.50]. Первые люди стали повелителями равнин, леса же, в чем видится хтонический образ, оказались в руках более древнего народа, что демонстрирует антагонизм света и тьмы. Загадочным остается образ чардрев, оставшихся на территории всего Вестероса. Их можно трактовать как ростки великого древа, бывшего стержнем мира, Иггдрасиля, фигурировавшего в мифологии кельтских народов, а также - как и древо познания, на котором висел Один, желая постичь высшую мудрость. "Мировое древо Иггдрассиль" - символ имеющий архетипическую природу, присутствующий в большинстве "варварских" мифологических систем. Он имел также метафорическое наименование "древо меры", "древо предела" (дисл. mjotviрr), что отражает его важность для концептуализации пространственно-временного континуума древнегерманского мифомира. Номинация же Yggdrasill, относящаяся к образу-символу Мирового Древа, состоит из двух компонентов: yggr и drasill. В буквальном переводе получаем внутреннюю форму данной номинации - "конь Великого", обозначающий метафорическую "природную" структуру макрокосма: несмотря на зубы и огонь дракона Нидхегга, точившего его корни, он сохраняется после гибели мира, демонстрируя цикличность в развитии мироздания, что в средневековой эзотерике представлено в виде "уробороса" - змеи или дракона, пожирающих свой хвост. В то же время Мировое Древо является и онтологической метафорой, поскольку с его возникновением появляется и древнегерманский Космос[26;27;33;37].
Спустя четыре тысячи лет в Вестеросе появился новый народ - светловолосые андалы, принесшие с собою новый культ Семерых богов, как прямую отсылку к базовым архетипам; их можно сравнить с саксами - основателями многочисленных королевств Британии. Завоеватели начали войну с детьми леса, что можно трактовать как образ вечного противостояния прослеживающегося во всем кинопроизведении (которых также можно сравнить с окутанным тайной орденом друидов) и первыми людьми, насаждая свою веру. Как следствие, обитатели лесов отправляются на север - в этом отражается не только образ великого духовного пути, но и превращение покрытого льдом и снегом Севера в символ тьмы и ночи, что связано с появлением белых ходоков, созданных для защиты, но превратившихся в символ хтонического ужаса, разрушения и конца времен.
Еще один из древнейших народов Вестероса - ройнары, занимавшие пространства по берегам реки Ройн. Обитатели тех территорий поклонялись Матери-Реке и ее сыну, Богу-черепахе. Они появились примерно за полтора тысячелетия до основных событий повествования, и хотя, как описывает это сам автор, по большей части этот народ был ассимилирован андалами, он был введен в общую канву сюжета для создания более полной картины мира[48,p.34].
Новую эру в развитии созданных андалами королевствах начинают валирийцы, что, по нашему мнению, является авторской интерпретацией историчной "эпохи викингов", смешанной с норманнским завоеванием. Валирия была своего рода полисом - городом-государством, появившимся в Эссосе за пять тысячелетий до начала развития основного сюжета. В период расцвета границы Валирийской империи простирались вплоть до острова Драконий Камень. Таким образом, этот остров служил своеобразной пограничной меткой, сравнимой с геркулесовыми столбами, но после завоевания он сохранил эту функцию лишь в легендарном контексте. Валирийские правители подобны ницшеанскому сверхчеловеку или же Нибелунгам, превозносимым Гвидо фон Листом; в этом проявляется использование Дж. Мартином элементов скандинавского (нордического) мифа. Как известно, "в результате завоевания Вестероса валирийцами под предводительством одного из своих кланов - Таргариенов - шесть из Семи Королевств Вестероса (кроме Дорна) были захвачены ими подобно тому, как в последней трети IX века датские викинги завоевали все англосаксонские племена, за исключением западных саксов (современное графство Уэссекс), устоявших под предводительством Альфреда Великого"[48,p.15]. За 17 лет до начала фактического развития событий, представленных в романах, династия Таргариенов, деградировавшая, подобно франкским ленивым королям, из династии Меровингов (а их длинные волосы символизировали родство с мифическим морским змеем, от которого и произошел их род), пала под ударами мятежников; последние из драконьего рода оказались за Узким морем.
Вместе с тем мир "Песни льда и пламени", который ждал Мессию, или эпического героя, свободного от оков судьбы, таил в себе ужасную тайну, о которой уже упоминалось ранее. В момент отчаяния дети леса создали Иных (белых ходоков) - собирательный хтонический образ ночи и всех ужасов тьмы, сопоставимый с архетипом Тени. Являясь обобщенным воплощением морозных просторов Севера, они наделены особым языком, сравнимым с морозным треском. Единственное, что может их уничтожить, в соответствии с сюжетом, - это обсидиан (драконово стекло). Иные ведут за собой армии неупокоенных - нежити, воплощая такую антиномию, как противостояние жизни и смерти[53,p.20].
Особое место в повествовании занимает специфическое сообщество защитников Великой Стены - Ночной дозор, представляющий собой синтез духовно-рыцарского ордена и языческого братства (близкого к берсеркам). Целью деятельности дозора является спасение мироздания, однако эта цель забыта. Бескрайние заснеженные пространства за Стеной населены одичалыми (the wildlings), предпочитающими именоваться вольным народом (the free folk). Великаны, братства теннов, оборотни, именуемые варгами, и многочисленные племена охотников и собирателей составляют этот пестрый конгломерат. Как и реальные кочевые народы эпохи ледникового периода, они борются за жизнь не только с суровым климатом, но также и друг с другом. Однако иногда находятся лидеры, объединяющие разрозненные племена, объявив себя Королями-за-Стеной. Можно предположить, что лидеров, подобных Мансу Налетчику, во вселенной Вестероса было немало, все они воплощение мужского архетипа, ассоциируемого с воином. Одичалые на первом этапе повествования - главная угроза безопасности Вестероса. Великаны и оборотни, одичалые и Иные символизируют страх и угрозу (архетип победителя и убийцы)[53,p.24].
Как следствие этого непреодолимого страха появляется выстроенная одним из правителей Севера Брандоном Строителем огромная ледяная стена. Ее можно сравнить и с Валом Адриана на территории современной Великобритании, и с невидимой границей между мирами живых и мертвых, и со строениями, созданными гигантами (о чем повествуют скандинавские мифы), и со многими другими подобными объектами. Это физический, политический, смысловой и ценностный полюс Вестероса, гиперболизированный образ Границы, наполненный глубоким философским смыслом. В художественном мире романов Дж. Мартина и его киноадаптации она выполняет функцию универсальной метафоры, которая центрирует общую картину, дает ход событийному развитию, связывает воедино все сюжетные линии и высвечивает характеры героев. Данное сооружение также играет исключительно важную роль в повествовании, являясь воплощением провиденциализма, а это связано с мифом о том, что, доколе стоит Стена, мир людей будет в безопасности. Разрушение же Стены аналогично поглощению Солнца в мифах скандинавских народов - это предвестие конца и последней битвы, Рагнарёка. Во многом благодаря этому образу из таких небольших фрагментов, зачастую никак не связанных между собой, складывается широкая эпическая картина жизни фантастической средневековой страны, испещренной внутренними границами. Более того, Стена являет собой особую объединяющую метафору, компенсирующую значительную долю фрагментарности повествования, что выражается в постоянном смещении локуса восприятия и не только передается новому персонажу, но и перемещает воспринимающего в другое место, а иногда и в другое время[10;26;31,c.228-240].