Статья по теме:
Возмущение знака. О перформативе, лозунгах и Ленине
Петровская Е., Институт философии РАН, Москва
Аннотация
В статье предлагается интерпретация социальных протестов с точки зрения физики. Для этой цели автор среди прочего обращается к делёзианскому понятию mot d'ordre, которое одновременно означает «лозунг» и «приказ». Делёз описывает бестелесные трансформации, производимые «словом-приказом». Они являются осуществлением речевого акта (действия) в самом высказывании. Эти трансформации охватывают целые социальные группы. Настроения последних могут передаваться с помощью понятия «структуры чувства» (Р. Уильямс), которое описывает не что иное, как меняющиеся положения вещей. Деперсонализируя чувство, подобные «структуры» в то же время отдают должное разделяемым желаниям, тревогам и надеждам, раскрывающим бунтующий и по-прежнему не до конца оформившийся коллектив. Любое возмущение приводит к смещению знака в его привычном понимании, поэтому если мы хотим быть верными аффективному измерению социальных протестов, мы должны стремиться разработать динамическую модель знака для их описания. Понятие аффекта рассматривается автором на примере «сильных» лозунгов периода Гражданской войны, а также «слабых» лозунгов российского протестного движения 2011-2013 годов.
Ключевые слова: возмущение, социальный протест, перформатив, лозунг, аффект, динамический знак, Б. Эйхенбаум, Р. Уильямс, Ж. Делёз и Ф. Гваттари, В.И. Ленин
Мне хотелось бы взглянуть на понятие возмущения с точки зрения непсихологической: для этого придется акцентировать физическое - если угодно, телесное - измерение социальных протестов. Я буду приводить примеры из политической и культурной истории моей страны, но мое понимание проблемы не ограничено ими. Иными словами, я не вижу ничего настолько специфичного в этих примерах, чтобы настаивать на их абсолютной единичности или непереводимости. Напротив, они указывают на некую общую тенденцию, к которой и примыкают; имеется в виду как распространение социальных движений в глобальном масштабе, так и меняющийся фокус внутри самого гуманитарного знания, которое пытается как-то справиться с этим новым явлением. Но прежде чем двигаться дальше, необходимо сделать небольшое лингвистическое пояснение.
На моем родном языке два слова, которые различаются в других языках, например, по-английски («indignation» и «disturbance»), передаются единым словом «возмущение». Это весьма счастливое совпадение, поскольку в этом слове соединяются два рассматриваемых плана - психологический и физический, отчего для русского уха они практически неразличимы. Однако даже в русском языке можно четко разделить два разных семантических значения: одно из них - гнев или негодование, испытываемые по поводу того, что ощущается как нечто несправедливое, недостойное или оскорбительное (это состояние можно также назвать крайним недовольством, праведным гневом); другое - отклонение направления движения или изменение нормального состояния чего-либо, иными словами, некое вмешательство или вторжение извне, объясняемое внешней силой и ее воздействием. Это второе значение сводится, по сути, к следующему: изменение или смещение, выводящее систему из равновесного состояния, в котором она пребывает. Предлагаю рассматривать глобальные протестные движения, которые начались в 2011 году (и продолжались в России до 2013 года), именно в этом физическом смысле.
Однако, для того чтобы лучше понять обозначенный общий контекст и в особенности то, как он влияет на наше понимание возмущения, нам необходимо выделить некий устойчивый мотив, то, что в истории движений социального протеста сопровождало различные формы общественных «беспорядков» достаточно долгое время. Речь идет о лозунгах. Лозунги располагаются на пересечении языка и действия. Нет сомнений в том, что это наполненные значением знаки. Однако их лингвистические характеристики весьма своеобразны, и мы подробнее остановимся на них. Сейчас же достаточно будет сказать, что они являются определенным типом высказывания, как и отдельной лингвистической практикой. Безусловно, слово «практика» имеет первостепенное значение для наших рассуждений: лозунги - это особая форма речевого обращения и языкового производства в целом. Если попытаться выразить суть дела в одной фразе, то их специфика проистекает из их перформативности.
Перформативные высказывания всесторонне разбирались в рамках теории речевых актов, и они напрямую ассоциируются с именами Джона Остина и Джона Сёрля. Какие бы различия ни существовали в их подходах, оба исследователя сходятся в том, что перформативы - это особый класс предложений, которые не описывают и не констатируют, но вместо этого являются определенным родом действия, причем совершенно буквально: произнесение перформатива - это «совершение действия» в собственном смысле. Знаменитый приводимый Остиным пример - высказывание, звучащее на церемонии заключения брака: «Я беру эту женщину в жены». Очевидно, что высказывания такого рода затрагивают так называемые «конвенциональные следствия», а именно вытекающие из них права, обязанности и обязательства. Но, и это особенно важно, перформативы меняют существующее положение вещей. Можно вспомнить и гораздо более драматичные примеры, чем обещание или брачный обет. Так, приговор судьи, произносимый во время судебного заседания, преобразует обвиняемого в осужденного. Это ощутимая социальная трансформация, обусловленная не чем иным, как словами судьи.
Является ли последний из приведенных примеров перформативом в строгом смысле или нет, утверждать нельзя, однако, отрицать, что слова могут вызывать перемены. В определенном смысле это справедливо и для лозунгов. Лозунги суть перформативы в том отношении, что это не просто боевой клич, брошенный в массы, - они играют особую роль, создавая новые положения вещей и их неповторимые конфигурации. Таковы, безусловно, лозунги, которые появляются во времена глубоких социальных потрясений. Знаменитыми лозунгами периода Гражданской войны в России стали лозунги большевиков: «Мир - народам!», «Хлеб - голодным!», «Земля - крестьянам!» (которые иногда переводятся на английский словами «Peace, Bread and Land Now!», то есть «Мира, хлеба, земли - немедленно!», что даже еще лучше передает как неотложность, так и преобразовательный потенциал интересующих нас здесь высказываний). Еще один знаменитый лозунг «Вся власть Советам!», выдвинутый как оппозиционный по отношению к Временному правительству под руководством Керенского, имеет свое конкретно-историческое время существования, больше того - свою собственную «биографию». Я к нему еще вернусь. На этом этапе запомним первый посыл, исходящий от лозунгов: лозунги - это языковые акты, которые участвуют в реальных трансформациях.
Однако если мы присмотримся к высказываниям, которые появлялись на улицах и площадях Москвы зимой 2011 года, то обнаружим, насколько они отличаются от лозунгов, только что приведенных. Первое, что приходит в голову, это то, что новые лозунги потеряли свой преобразовательный потенциал и что с этой точки зрения они уже не совсем лозунги, если в этом разобраться. В самом деле, что можно уяснить себе из предложений вроде: «Я видел вброс», «Чувствуете? Действует!» или надписи на белых воздушных шарах: «Нас надули», построенной на игре слов и отсылающей к фальсифицированным выборам в Госдуму? Эти высказывания являются одновременно частными и констатирующими: вместо того чтобы побуждать к действию, они описывают ситуацию, если не считать, что такое языковое «описание» предназначено к публичному показу. Есть ли вообще что-то общее между этими двумя группами лозунгов или следует их в принципе отделить друг от друга?
По моему мнению, эти высказывания, сделанные в различных исторических обстоятельствах, имеют по меньшей мере одну общую черту, а именно «эмоциональный тон». Еще в 1924 году Борис Эйхенбаум, известный русский формалист, предпринял анализ основных стилевых тенденций в речи Ленина. Согласно Эйхенбауму, речь Ленина была не только формой языка «практического» (в противовес «поэтическому языку» - излюбленное формалистами различие), но точно так же речью агитационной. Действительно, задача Ленина состояла в том, чтобы «убедить» свою аудиторию, будь то на письме или же в устных выступлениях. Но почему именно Ленин? Эйхенбаум приводит две причины, объясняющие сделанный им выбор. Во-первых, ораторская речь Ленина обращена к народу и даже к целым народам, а не к каким-то «специалистам», образующим узкие группы. Более того, тон его речи определяется тем, что перед ним аудитория двоякого рода: с одной стороны, противники и враги, с другой - некоторая масса, на которую нужно воздействовать и которую предстоит убедить. Неудивительно, что сами названия ленинских статей так похожи на обличения и лозунги («Максимум беззастенчивости и минимум логики», «Пусть решают рабочие!», «Лучше меньше, да лучше» и так далее). Во-вторых, и это куда более существенно, ораторство для Ленина не связано ни с карьерой, ни с профессиональными занятиями, но, по словам Эйхенбаума, является «настоящим делом». Важно понимать, что «дело» в русском языке также означает «действие».
Вернемся, однако, к эмоциональному тону. Эйхенбаум дает недвусмысленно понять, что статья или речь представляет собой «не голую формулировку мысли», не простое ее выражение в определенных терминах, но «речевой процесс» (курсив мой. - Е.П.), вызываемый к жизни каким-нибудь стимулом. Именно этот процесс отмечен присущей ему динамикой, последовательностью, а также эмоциональной и стилистической окраской. Стилевые тенденции, которые анализирует ученый, относятся как к отдельному автору (в данном случае Ленину), так и к корпусу устных и письменных текстов «определенной эпохи или группы». Эти ремарки, подкрепленные знанием теоретической платформы Эйхенбаума, позволяют прийти к заключению о том, что в эмоциональном тоне нет ничего субъективного. Данное положение подтверждается и самим анализом произведений Ленина, вызывающим в памяти блестящее и в высшей степени формальное изложение различных типов речи, использованных Гоголем в его «Шинели» и создающих реалистические и психологические эффекты внутри комической повести c вкраплением гротеска. В самом деле, если интерпретировать речь как процесс, имеющий собственную логику, тогда ее «эмоциональный тон» невозможно будет спутать с эмоциональным состоянием говорящего. Скорее, этот тон окажется частью более обширной картины, включающей такие разнообразные элементы, как революционный момент в собственном смысле, разделенная надвое аудитория (противники в противоположность массе) и, наконец, риторический прием в виде убеждения.
Но необходимо сделать следующий шаг. Следует помнить о том, что Эйхенбаум анализирует ленинскую речь как литературную форму (он утверждает, что она принадлежит «агитационному жанру»). Такая форма не является нейтральной хотя бы потому, что она напрямую соседствует с лозунгом и содержит эмоциональный тон, проистекающий из этого последнего или, вернее, из того специфического момента, которым лозунг вызывается к жизни. Как же мы можем понимать такого рода эмоциональный тон, если «эмоция» обозначает то, что представляется полностью внешним? На этом этапе имеет смысл обратиться к понятию «структуры чувства» (structures of feeling), сформулированному влиятельным британским теоретиком Реймондом Уильямсом. Как и Эйхенбаума, Уильямса интересуют в первую очередь литературные тексты. В отличие от Эйхенбаума, однако, его цель заключается в том, чтобы разработать такие техники анализа, которые позволили бы рассматривать литературу как специфическую социальную конвенцию. Он тоже увлечен динамикой литературы и останавливается на трудностях, возникающих тогда, когда переходные формы (литература в период социальных трансформаций) описываются с помощью определенного набора устоявшихся понятий. Объектом критики для него являются прежде всего макрокатегории марксистского анализа сознания.
Первостепенный интерес Уильямс уделяет культурному опыту, как тот на деле проживается, и большую тревогу с его стороны вызывает «преобразование опыта в готовые продукты». Существующие категории, применяемые для описания проживаемого опыта, который протекает в настоящем времени, приводят к двойному искажению. Во-первых, они переводят этот опыт в прошедшее время, поскольку само по себе понятие социального обязательно относится к тому, что сформировалось, а не к тому, что все еще формируется. Во-вторых, все то, что по-прежнему находится в процессе развития, квалифицируется как «личное», а стало быть - как «субъективное». В итоге утрачивается как раз опыт настоящего, или, говоря словами Уильямса, нечто «неотчуждаемо физическое» (курсив мой. - Е.П.), в противоположность упорядоченному описанию закрепившихся институциональных форм. Чтобы разобраться в данном опыте, который не является ни побочным продуктом самих изменившихся институтов, ни аналогом личного опыта, Уильямс и вводит понятие «структуры чувства». Не должно вызывать удивления то обстоятельство, что подобные структуры, типичные для поколения или конкретного периода истории, лучше всего передаются литературой и искусством, которые имеют свойство оставаться в актуальном времени культуры.
Структуры чувства служат альтернативой по отношению к понятиям «мировоззрение» и «идеология», которые расцениваются как формальные и в чем-то даже статичные. На их фоне новый термин призван стать отражением того, что Уильямс называет практическим сознанием. Под ним понимается «своеобразное ощущение (feeling) и мышление, которые, безусловно, социальны и материальны, но находятся в зачаточном виде», прежде чем им доведется стать по-настоящему отчетливой коммуникацией. Поэтому их отношения с тем, что уже имеет четкие формы, оказываются чрезвычайно сложными и отмеченными постоянным напряжением. Аффективная сторона вводимого Уильямсом понятия по-прежнему относится к социальному сознанию (как бы оно ни перетолковывалось), поэтому такие его элементы, как «импульс, сдерживание и тон», не несут в себе ничего личного или субъективного, но указывают в точном смысле на структуру - на набор конкретных отношений. Любопытно, что, описывая эту социальную динамику, У ильямс использует термины, заимствованные из химического и физического словаря. Помимо прямого использования слова «физический» для обозначения происходящих изменений и неоднократной отсылки к «напряжению», взятому в конститутивном смысле, он определяет структуры чувства как «социальный опыт во взвешенном состоянии» и противопоставляет его семантическим образованиям, описываемым как «осевшие».
Я уже отмечала, что структуры чувства относятся к формам, не вполне себя проявившим. Действительно, не являясь законченными сообщениями, они остаются «у самой грани семантической доступности», но в то же время (или как раз по этой причине) отражают преобладающее состояние умов или настроение. А это опять возвращает нас к лозунгам. Пожалуй, как никакое другое высказывание, лозунги обнаруживают этот разделяемый эмоциональный тон. Описывая структуры чувства, Уильямс не использует то единственное слово, которое так хорошо подходит к нашим рассуждениям: я имею в виду «желание» или, скорее, различные виды «страстей», которые неотделимы от самой ткани социальной и политической жизни. Лозунги - это носители коллективных желаний. Если посмотреть на них под этим углом зрения, тогда мы поймем, что объединяет вместе «сильные» и «слабые» лозунги, несмотря на их очевидные несовпадения. Напомню, что «сильные» лозунги, будучи перформативами, участвуют в переменах напрямую, тогда как «слабые» лозунги, будучи констативами, служат чистым выражением желания, связанного с переменами. Тем не менее и те и другие суть элементы физического возмущения, и мы еще подробнее это обсудим.