Однако, прежде чем двигаться дальше, вернемся коротко к тем лозунгам, которые возникли в России в конце 2011 года. В чем именно смысл этой акции - появления на улице с плакатом-самоделкой «Я видел вброс»? Это высказывание вряд ли можно считать обличением, и оно не оспаривает результаты незаконных выборов в Госдуму. Совершенно ясно, что не призывает оно и к какому-то действию. И все же, представленное другим, «я» устанавливает с ними связь, более того, оно демонстрирует, что уже является частью существующих в виде сложной сети аффективных отношений. Эти отношения не выражаются в высказывании прямо. Однако их наличие и их растущее давление в политическом пространстве делают само это высказывание возможным, наряду со многими другими, появившимися в это время. То, что они все вместе размечают, - это зарождающееся политическое (само)сознание - коллективное «пробуждение» после десятилетия политической апатии и полнейшего оцепенения. Когда тогдашний кандидат в президенты Михаил Прохоров заявил, что «Россию охватило чувство» (интервью агентству Рейтер от 17 января 2012 года), он указывал именно на это - на появление новых структур чувства. А это означает, подчеркнем, что индивид не противостоит коллективу, но определяется и усиливается потоком проживаемого и совместно разделяемого опыта, отражающим структуру отношений.
Следовательно, вот и второй посыл, исходящий от лозунгов: они служат выражением несубъективного эмоционального тона. Как мы смогли убедиться, они могут быть «слабыми», то есть с семантических позиций недостаточными. Однако эта недостаточность имеет позитивные черты: являясь семантически неполными, а значит - «предобразованиями» (pre-formations) (термин принадлежит опять же Уильямсу), управляемые коллективными желаниями, лозунги действуют наподобие физических сил. Они смещают существующие формы, нарушают или подрывают их порядок. Это верно в отношении как самой политической сферы, так и семиотики, понимаемой как образование, или производство, знаков. Известно, что недавнее протестное движение в России не привело к каким-либо заметным результатам: политическая система не изменилась, мало того, она стала более жесткой, агрессивной и бесстыдной. Однако, несмотря на это, описываемое движение продемонстрировало желание перемен, способность к сопротивлению, а также что означает «созидание социального», если оно осуществляется свободным и творческим путем. Сегодня мы можем восстановить историческую правду этого момента при помощи многочисленных речевых фрагментов, которые всегда будут разобщенными и в то же время принадлежащими единому силовому полю, составленному из аффектов.
***
Теперь мне хотелось бы вернуться к ленинскому лозунгу «Вся власть Советам!» и рассмотреть его в свете интерпретации, предложенной Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари в их захватывающей книге «Тысяча плато». Это позволит нам расширить понимание лозунгов как физических сил, а также сделать шаг в сторону их переопределения уже в качестве знаков. В главе книги, посвященной лингвистике, авторы, следуя за Остином, проявляют живейший интерес к тому, что обозначается ими как «скрытые или недискурсивные предпосылки» высказываний. Под этим подразумеваются «внутренние отношения между речью и определенными действиями», совершаемыми при говорении, или, в более широком смысле, прагматика. В том способе анализа, который они предлагают, для них особенно значимым становится словосочетание «mot d'ordre» - согласно нормам литературного французского языка, оно означает не что иное, как «лозунг». Как отмечает английский переводчик книги Брайан Массуми, Делёз и Г ваттари используют данный термин в его буквальном значении, а именно как «слово приказа/порядка» (word of order), которое становится эквивалентом «военной команды» и в то же время «слова или предложения, создающих порядок». В самом деле, задача авторов в том, чтобы поставить под сомнение коммуникационную и информационную функции языка, сосредоточившись на производимых им трансформациях.
Для Делёза и Гваттари социальный характер высказывания обусловлен тем, что оно является частью некоторого коллективного сцепления (agencement):
«...высказываемое индивидуализируется, а высказывание субъективируется только в той мере, в какой безличное коллективное сцепление требует этого и это же определяет». Что касается самого коллективного сцепления (описываемого через непрямую речь или дискурс), то оно напоминает нечто вроде приглушенного рокота или гула, «совокупность голосов, созвучных или не созвучных друг другу, из которой я извлекаю свой голос». Вводя термин «слово-приказ», Делёз и Гваттари не намереваются описывать новую категорию высказываний. Вместо этого они пытаются раскрыть отношение каждого слова или каждого высказывания к его скрытым предпосылкам или к тем речевым актам, которые совершаются в высказывании. Что значит совершить акт внутри высказывания? Это значит произвести бестелесную трансформацию. Превращение обвиняемого в осужденного и есть такая трансформация. Объявление всеобщей мобилизации - это мгновенная трансформация различных типов связанных между собою тел. Примеры можно продолжить. Поскольку слова-приказы обозначают «мгновенное отношение между высказываниями (йnoncйs) и бестелесными трансформациями», которые этими словами выражаются, они указывают на переменную величину выражения, относящуюся непосредственно к высказыванию. Однако именно по этой причине - по причине того, что переменные внутренне присущи языку, - и устанавливается отношение между языком и тем, что за его пределами.
Что мы можем извлечь для себя из такой довольно сложной схемы? Несомненным является тот факт, что Делёз и Г ваттари подвергают критике линейный и статичный вариант лингвистики. Их задача - освободить ее от всевозможных констант, десубъективировать высказывание, превратив его, как и язык в целом, в динамическое построение. Со своей стороны, слово-приказ - в тройном значении «лозунга», «приказа» и «слова, создающего порядок» - служит механизмом изменения. В самом деле, оно может рассматриваться как сила, формирующая новую композицию из тел, языка и внешних обстоятельств, иначе говоря - новое положение вещей. Одновременно оно дает выражение этой зарождающейся композиции. Нельзя считать случайностью, что Делёз и Гваттари используют «mot d'ordre» в его двойной ипостаси: в значении отношения (вводимом ими) и в прямом значении лозунга (заимствованном ими из их родного языка). Слова-приказы - это, безусловно, силы, раз они приводят к бестелесным трансформациям, которые затем приписываются широчайшему диапазону тел. Они действуют на скоростях, слишком высоких для человеческого восприятия, как и понимания. Сфера их приложения - это физика социального, и, наверное, их следует понимать в том же духе, в каком Спиноза пишет об аффектах: «..состояния тела (corporis affectionis), которые увеличивают или уменьшают способность самого тела к действию, благоприятствуют ей или ограничивают ее.». Иными словами, переходы в чистом виде - в самом точном смысле.
А теперь обратимся к mot d'ordre в его прямом значении, а именно к лозунгу «Вся власть Советам!». Жизнь этого лозунга, или, как я сказала, его биография, была проанализирована самим Лениным в его брошюре «К лозунгам» (1917). Он объясняет, почему между 27 февраля и 4 июля революция могла развиваться по мирному пути в ситуации так называемого «двоевластия» и почему после 4 июля это оказалось невозможно. Действительно, до 4 июля между Временным правительством и Советами существовало добровольное соглашение. Но в дни, непосредственно предшествовавшие 4 июля и за ним последовавшие, случилось то, что, по Ленину, стало проявлением «контрреволюционного палачества»: расстрелы на фронте солдат, отказавшихся повиноваться командирам, разгром большевиков в Петрограде, разоружение пролетариата и революционных полков. (Чтобы быть более точными, 4 июля в Петрограде была расстреляна массовая демонстрация против Временного правительства, и большевикам, обвиненным в этой расправе, пришлось уйти в подполье.) Все это ознаменовало конец лозунга «Вся власть Советам!». Оценивая резкое изменение соотношения сил (разрыв с социал-демократами), Ленин, по существу, взывает к революционному пролетариату, чья задача - победить предателей и добиться «нового подъема новой революции». Эта задача явно отодвинута в будущее, поскольку такого класса еще не существует.
Для Делёза и Гваттари это и есть бестелесная трансформация, совершенная текстом. Согласно их интерпретации, пролетариат как «сцепление высказывания» (agencement d'йnonciation) возникает до того, как появляются условия для его существования в качестве материального тела. Однако это не единственное бестелесное преобразование, которое здесь имеет место. Ленин убежден, что в новый цикл политической борьбы входят, помимо прочего, также и новые партии, «обновленные огнем борьбы, закаленные, обученные, пересозданные ходом борьбы». Полагаясь на его предвидение и на развитие самих политических событий, Делёз и Гваттари выдвигают положение о том, что второй бестелесной трансформацией, провозглашаемой Лениным, становится авангард пролетариата - (большевистская) «Партия» нового типа, еще одно «сцепление высказывания», приписываемое конкретному телу, несмотря на то что тело это пока еще не сформировалось. Что касается лозунга «Вся власть Советам!», то соавторы особенно внимательны ко времени его существования. Конечно, оно связано с внешними обстоятельствами, такими как переход от мира к войне и волнения, заставившие Ленина скрываться. Но дата предельно точна: 4 июля. Бестелесная трансформация уже здесь, в тексте, а тело, которому ее припишут (Партия), появится только спустя какое-то время. Несомненно, такая «бестелесная семиотика» придает ускорение вещам, помогая новым политическим «телам» включаться в действие.
Остается разобрать вопрос о том, что такое лозунги как знаки. Все, что говорилось до сих пор, как будто указывает в одном общем направлении. Если мы будем продолжать рассуждать о лозунгах с семиотических позиций, нам необходимо будет внести уточнения в существующие понятия, начиная с понятия собственно знака. Что в точности имеется в виду, когда лозунги трактуются как знаки? Ясно, что придется отказаться от таких традиционных пар, как означающее - означаемое, знак - значение и так далее. Говоря обобщенно, придется отказаться от устойчивых категорий, которыми мы энергично пользуемся повсеместно в нашем анализе. Таков импульс, посылаемый не чем иным, как лозунгом. Лозунг, похоже, смещает не только четко обозначенные формы, но и сами наши интеллектуальные привычки. И в этом, бесспорно, причина того, почему Делёз и Гваттари столь увлечены различными аспектами «mot d'ordre». Даже наш собственный путь от перформатива через структуры чувства к признанию потребности в обновленной версии лингвистики подтверждает ту же мысль. Итак, повторим напоследок свой вопрос: о чем идет речь, когда говорят о лозунгах в терминах знаков?
Я уже отмечала, что лозунг, будучи элементом новой конфигурации тел, в то же время дает ей выражение. Это вполне строгая формулировка, если придерживаться делёзианского понимания знака. Знак - это то, с чем мы сталкиваемся, но не можем узнать. А вызов нам бросает внешний мир, отказываясь предстать перед нашими познавательными способностями гомогенным и целокупным единством. Взамен он постоянно являет себя в виде множества знаков, которые, по Делёзу, имеют чувственный характер. Эти знаки обозначают - имплицируют - саму гетерогенность внешнего мира, и в этом качестве они противоположны представлению, имеющему дело с тем, что уже известно - уже узнано, объяснено, оценено. Вот почему представление не схватывает то, что изменяется, что находится в движении или, выражаясь языком Делёза, в состоянии становления. Было бы ошибкой думать, что за знаком таится некий скрытый смысл, потому что единственное, на что указывает знак, это появление гетерогенного элемента. Знак и обозначает такой «возможный мир», в нем свернутый, и одновременно его же полноценно выражает, притом что оба действия имплицирования и эксплицирования - дополняют, а не исключают друг друга.
Можно сформулировать это и так: что представление отразить не в состоянии, так это переход; знак же выступает физическим следом такового. Лозунг демонстрирует эту внелингвистическую реальность, чем и объясняется тот факт, что его так трудно описывать как явление обособленное или устоявшееся. Однако было бы неверным полагать, что нам нужно изобрести совершенно новую лингвистику, чтобы объяснить подобные явления. Ведь существует динамическая модель знака, к которой можно и нужно обратиться. Я имею в виду Чарлза Сандерса Пирса и его революционную семиотику (semiotic). Конечно, я могу только ограничиться намеком на то, насколько важна его модель для интерпретации лозунгов. Как я уже сказала, в своей основе это модель динамическая. Однако даже идеи Пирса были искажены в угоду пристрастию, испытываемому к представлению. Так, его трихотомии знаков оказались расчлененными на отдельные блоки, и в результате их соотносительный, то есть по-настоящему динамический, характер был полностью вынесен за скобки. Между тем каждый отдельный знак есть комбинация трех элементов или полюсов (наиболее известная трихотомия - это икона, индекс и символ), хотя один из них и может в реальности возобладать над другими.
Язык - это бесконечное движение. Вот то, что в общем виде можно почерпнуть из Пирса. И это не только смещения в рамках трихотомий, относящихся к знакам; это и общий напор языка, когда каждое представление (representation) связано со всеми остальными, образуя подлинную цепь, и когда элементы названных трихотомий не перестают меняться местами. Например, интерпретанта, вещь, которой объект представлен через другую вещь, сама становится представителем объекта для другой интерпретанты внутри семиотической цепочки, и, по Пирсу, это «бесконечная последовательность». На фоне всего сказанного мы можем по достоинству оценить определение индексального знака, сформулированное Пирсом: «Индекс - это знак, отсылающий к обозначаемому им объекту благодаря тому, что этот объект оказывает на него реальное воздействие». Здесь и сходятся воедино наши интуиции. Лозунг вполне можно квалифицировать как индексальный знак. Мы понимаем теперь, что он несет в себе реальный отпечаток столкновения; более того, это знак постольку, поскольку он создается и трансформируется самим своим объектом. Не знак объекта (притяжательный падеж), но объект в качестве знака; иными словами, объект, оставляющий след прямо у нас на глазах - по мере того как он продолжает меняться и вовлекает в этот процесс нас самих. Понятно, что слово «объект» - это дань мышлению, основанному на порядке представления. Но если вспомнить, что лозунги состоят из аффектов, тогда будет нетрудно распознать в объектах силы, а в знаках - смещения или, того больше, возмущения, которые эти силы не могут не вызывать.