При всей философской усложненности любовных стихов Ю. Линника особую ценность придает им тонкое воссоздание пластики переживаний, которые далеки от сексуальной направленности стихов многих других поэтов и, судя по всему, опираются на чистоту и трогательную нежность пережитых в детстве чувств.
У меня культ собственного детства. Оно прошло в сказочной Сортавала - городе финского модернизма. Из своего детства я сделал личную религию. Я поэт и философ детства [4].
Даже когда в стихотворении «Ожидание марта» Ю. Линнику нужно описать вхождение на лыжах «в неисхоженный и нахоложенный лес», он черпает впечатления из сортавальского периода своей жизни: «Как в детстве - лоток с неизбывным мороженым, / я дверь открываю в сплошной снегопад!» И описываемая в стихотворении «Капля ночи» сила нежности, когда юному человеку даже боязно притронуться к столь же невинному объекту его чувств, когда от переполняющего его восторга он начинает писать при свете ночного фонаря восторженно-романтические стихи в честь возлюбленной («О, тихий мир / - мирам твоих ресниц!»), то эти прекрасные в своей наивности строки идут из ранних, не осложненных бытом, воспоминаний поэта.
В цикле «Для тех, кто любит» Ю. Линник рассматривает искусство слова как выражение человеческого духа, глубоко выражает самого себя, действует по принципу, что космос живет в личности. Его лирический герой при всей его тяге к одиночеству (стихотворение «Эхо») ощущает связь между собой и теми, кто его полюбил, за кого он несет личную ответственность:
Ну что я есть? - Весь мой певучий сказ,
Совсем недавно бывший немотою
- Он только эхо губ твоих и глаз,
Нечаянно подслушанное мною!
Многие произведения из завершающего книгу «Прелюдия» цикла «Стихи из природы» написаны в форме обращения к безымянной и прекрасной, как Сольвейг, женщине, с которой лирический герой мечтает разделить близкое его душе чувство восхищения красотой и мудростью Природы. «Я пантеист до мозга костей» [4], - говорил Ю. Линник в интервью с Ю. Савватеевым. А это значило, что для поэта и философа Бог идентичен Природе или Вселенной («Твои глаза»):
Когда, просвечен до глубин
Сияньем медленным и странным,
Лежишь под небом голубым,
как под лучащимся экраном,
То начинаешь понимать,
Откуда это обращенье
К земле, чье вечное вращенье
К нам бескорыстно, словно мать.
Для пантеиста Ю. Линника Бог присутствует во всех вещах, будь то звездная масса Галактики, где «желтое Солнце, / как яркая вспышка рожденья!» («Начало») или «синий сентябрь, / выключающий музыку лета!» («Осень»). Бог и мир в представлении поэта и философа объединены в единое целое и тесно связаны с духовными и телесными аспектами человека: «Ко мне, как свет, / приходит пониманье, / что этот мир составлен из добра» («Отдых»). «Стихи из природы», воссоздавая своеобразие философского видения мира, вмещают в себя и талантливо выписанные картины жизни северной природы. Герой стихов словно растворяется в ее красоте: «Из атомов кузнечиков и птиц / составлен лес, и я, и берег пруда» («Бессмертье»). Он обладает волшебным свойством слышать, как «зазвучали тростники - как будто подплывают к ним форели / и дуют в них, как в синие свирели, / серебряно пуская пузырьки» («Музыка земли»). Он может интуитивно почувствовать, как «от тяжести звёзд отраженных прогнулась вода» («Начало»), и заметить с зоркостью натуралиста, как «завалились на спячку валежники, придавив незамеченный груздь» («Сентябрь»). В стихотворении «Причал» герой в лирическом обращении к своей Сольвейг просит доверять ему, «как Природе», которая лечит «синью лесной» душевную боль одиночества:
И входит в меня
Утишающий лес озаренный.
Стога заземленными колоколами стоят
- Уходит под землю
Неслышимый звон изумленный!
И тогда к поэту приходит вдохновение, и он торопится запечатлеть на бумаге увиденные им отражения в озере птиц, теперь в виде строк «тихо влетающих в тихое стихотворенье!». «Стихи из природы» Ю. Линника рождаются в творческом самовыражении духа. Поэт входит в Природу как человек, который занимается осмыслением мира и самого себя, и свои выводы в художественной форме выводит наружу с надеждой на ответное движение людей мыслящих, уверенных, что «этот мир составлен из добра».
Познакомившись со стихами Ю. Линника, П. Антокольский признал в нем «многообещающего поэта» [1]. Карельские рецензенты Л. Резников, В. Дзядок советовали молодому поэту быть ближе к социальной действительности. На взгляд Э. Карху, заявка на философскую лирику, на которую отважился Ю. Линник в первом же сборнике, осуществлялась с большими изъянами. На книге в целом лежала печать некоторой манерности, претенциозной изощренности, литературного самолюбования. Было формальное умение, но стихам не хватало подлинной теплоты жизни [3: 98-99].
Сам Ю. Линник позднее так выразил отношение к поэтическому дебюту: Я очень люблю свою первую книгу «Прелюдия». Потом я что-то потерял. Улетучилась лирическая непосредственность? Говорят, что меня называют холодным поэтом. Может быть. Но как направить свое развитие? Что сложно - то сложно [4]. Те три года, которые отделяют первую книгу от второй, были непростыми для Ю. Линника по многим обстоятельствам. За «литературное самолюбование» его критиковали на писательских собраниях и в обзорных статьях. В аспирантуре на кафедре марксистско-ленинской эстетики Московского педагогического института имени Н. Крупской было представление о советской эстетике как проводнике идей партии. Настороженность по отношению к любой независимой, автономной личности существовала и в Карельском государственном педагогическом институте, куда Ю. Линник пришел после аспирантуры читать лекции студентам. В таких условиях рождалась вторая книга Ю. Линника «Созвучье»3. В стихотворении «Зазеркалье», которое начинается со строки «Уходит радость.», выражено свободным стихом душевное смятение лирического героя:
Уже заснежено и вьюжно в уже застуженной груди.
Уже оглядчивыми стали поступки, взятые в расчет!
Герой не без печали вспоминает, как он «в такое Зазеркалье / хотел рвануться напролом!», но эта попытка окончилась разбитыми вдребезги зеркалами: «Остались ссадины и шрамы, / я солью их заврачевал!» В написанном верлибром от первого лица стихотворении «Поворот» герой болезненно переживает нападки общества на ту систему ценностей и ориентиров, которая определяла пафос его первой книги и была признана крамольной, что поставило художника на грань творческого выживания:
Всё, что скопил я в поте лица - уже без сил - на резком повороте я вдребезги разбил. От нового крушенья спасая мир души, я полз из окруженья безверия и лжи. Отчаянье крепчало, но мужество росло. Но доброе начало куда сильней, чем зло.
Теперь поэт без сожаленья смотрит «на час освобожденья от юношеских льгот». Взросление для Ю. Линника означало построение себя. С одной стороны, он должен был зарабатывать на жизнь лекциями по марксистско-ленинской эстетике, выполнявшей охранительные задачи, с другой стороны, как поэт, он был ориентирован на личностную свободу, на созидание, на творческие задачи самоосуществления человека. Насколько сложным для Линника-поэта было преодолеть свою инфантильность, повзрослеть, сохранить свою духовность свободной и многосторонней, можно судить по ряду стихов, в которых вновь и вновь возникает тема открытости самому себе и миру. «Есть дно в моей душе, но двойное», - пишет поэт в стихотворении «Исток» и отделяет нужные в обществе «улыбки и слова» от естественности поведения на Природе, где и есть «чистый исток», «дно души, дно лучших чувств».
«Себя я перепутываю часто / с каким-то идеальным двойником», - признается герой стихотворения «Двойник». Он «праведно-безгрешен в шалашике на скошенном лугу», но даже на лоне природы «совесть, неулыбчивый конвойный, / всегда идет на локоть позади». И тогда идеальный образ закидывающего удочку в тростник мальчика («твой не выросший двойник») исчезает, и «уже иные лики и обличья, / глумливо зыблясь, смотрят на тебя». И возникает вопрос самому себе: «Возможно ль сотворенье идеала / из горькой смеси истины и лжи?» Все построение сюжета, казалось бы, ведет к дальнейшему покаянию «индивидуалиста», но для Ю. Линника именно личность была носителем творческих перемен, и он оправдывает духовные метания героя как необходимое понимание им прошлой жизни и ее преодоление:
Ах, впрямь ли я мучительно раздвоен,
В себе смещая антиполюса,
Коль раз за вечность все же удостоен
Пройти сквозь эти ливни и леса
- Сквозь белое гудение метели,
Сквозь топяную клюквенную гать!
- Приемлю мир, каков он есть на самом деле,
Хочу его лепить и осязать.
В стихотворении «Элегия» поэт размышляет о быстро текущем времени, о грусти расставания с детством, где осталась «моя молодая тревога, первое чувство и первое очарованье», о сложности выведения в слово, в стихи обретенного в трудах и тревогах нового жизненного опыта: «Что мы теряем в пути? / Остроту ощущений. / Что мы находим в дороге? / Основу и опыт». В ходе размышлений у Ю. Линника не могли не возникнуть новые представления о жизни его поэтического творчества в советской литературе, о феномене массовой культуры, о катаклизмах современности, но «основа» его мировоззренческих, философских убеждений, ярко проявленная в книге «Прелюдия», сохранилась. Как писал поэт в стихотворении «Подпора»:
Ты ничего в себе не изменил,
Не выправил себя ни на иоту?
- В душе, ведущей прежнюю работу,
Ты произвел перестановку сил.
Вновь поэт погружается в поиски внутренней гармонии, объединяющей прошлое и настоящее, и находит эту гармонию «в самом Севере, взятом как сложнейшая категория русской истории, русского языка и русской природы», будучи убежден, что «чем шире раздвигается перед читателем космос, тем более глубоким становится интерес к уютному миру его родной земли» [6].
Основу «Созвучья» составляют стихи о «бесконечно прекрасной» для Ю. Линника романтичной стране под названием Север. В разделе «Зодиак» четыре стихотворения, посвященные поочередно летнему солнцестоянию, осеннему равноденствию, зимнему солнцестоянию и весеннему равноденствию, рисуют вечный круговорот природы. Погруженный в «загадочное движение времени», герой видит в природе средоточие и первооснову красоты. В эти волнующие минуты «равноденствия» он под влиянием чувства красоты ощущает некую волшебную связь между собой и природой - связь, которая возвышает его переживания познанием сложной гармонии жизни и находится в таком несоответствии с реальным миром, что возникает желание остановить время: «Пусть время останавливает стрелки / на солнечных часах моей судьбы» («Осеннее равноденствие»).
В пятнадцати стихотворениях следующего за «Зодиаком» цикла «Месяцеслов» последовательно рассматривается «необратимый ход времени» от января до конца года. Изменения в природе даны глазами философа, который уверен, что общее живет в частном, что космос живет в личности и чувствует «цепкое сходство природных и собственных дум» («Ноябрь»). А. К. Дремов писал 20 января 1970 года в рекомендации Ю. Лин- нику на предмет поступления молодого поэта в члены Союза писателей СССР:
Природа у Линника побуждает человека к творчеству, к добру, она близка и родна человеку. Его поэзия характерна философским осмыслением природы, удивительной вместе с тем красочностью и зримостью, мелодичностью и филигранной отделкой стиха... Юрий Линник - поэт талантливый, зрелый, со своей гражданской думой, со своим поэтическим голосом6.
В описании природы Ю. Линник свободно отдается потоку чувств и воображения и в эти мгновения переживает особенную остроту самоуглубления. Но даже когда в других разделах поэтического сборника «Созвучье» - «Эхо», «Красота», «Этюдник», «Постоянство», «Пасека», «Бессмертье», «Душа», «Возраст» - он размышляет над прошлым, «вглядываясь в память» и пытаясь понять причину «ненужного разлада» с возлюбленной (стихотворения «Раздел», «Попытка», «Надежда», «Просьба», «Эхо»), или когда речь идет о таинстве рождения поэтического вдохновения («Художник», «Михайловское», «Золотое сечение», «Исчезновенье», «Лоно», «Радость») - всегда в этих и других случаях проносящиеся через сознание художника идеальные образы природы противостоят хаосу и непокою души. Почувствовав временную «немощь», «тоску-бедолагу», лирический герой стихотворения «Лоно» просит излечения у природных сил, которыми наделены «трава-одолень», «чага», «трава-приворот камчужник»:
Я родня родникам, я соратник травы,
Но меня без огляда оставили вы.
Потому умоляю вас низкопоклонно
Возвратить мою душу в зеленое лоно.
Поэт уверен, что «до конца нерастворим / наш голос в голосе природы» («Невозможное»), и благодарит ее за рождение «мыслей о чистом и о вечном» («Этюды»).
Критик А. Гидони в «Заметках о стихах Юрия Линника» назвал «бесспорным» талант автора и увидел за его творческой работой на ниве философской лирики богатую, интересную, неисчерпаемо полнокровную традицию русской поэзии, начиная с Баратынского и Тютчева:
Ю. Линник во многом традиционен, но традиционность эта - в лучшем смысле этого слова. Его стихам, несмотря на временами нарочитую усложненность, свойственна в основе классическая ясность мысли. Ю. Линник идет в русле глубинного творческого поиска, а это уже по себе значит многое! [2].
О переломе, который произошел в творчестве молодого поэта («Его мысль подвижна, ей чуждо самообольщение»), писал Э. Карху, увидев в сборнике «Созвучье» «новое направление авторских исканий. знак того, что автор пребывает в поисках и далек от окончательных решений» [3: 100108]. А. Гидони (начавший статью с признания, что он любит стихи Ю. Линника) из благих побуждений советовал ему «противопоставить уходу в герметически замкнутый мир самоанализа и самоограничения принципиально иную устремленность, которая характеризуется обращением к жизни с большой буквы». Э. Карху рекомендовал молодому поэту избегать «сентиментально-романтической позиции», сожалея, что в некоторых стихах о природе она в сознании автора «уже не смыкается с достижениями современной цивилизации, с космодромами и расплавленной плазмой, а становится неким “духовным убежищем”».
Впереди у Ю. Линника было дальнейшее познание себя как человека и писателя, обретение цели и направления развития. На этом пути он интуитивно искал в писательской среде тех поэтов, которые были близки ему по глубине и силе переживаний, кто сумел преобразить опыт собственной жизни в творение стихов. Одним из таких творцов был Николай Рубцов. Именно Ю. Линнику принадлежит опубликованная в 1966 году в журнале «Север» (№ 3. С. 124-125) рецензия на первую книгу Н. Рубцова «Лирика». Высоко оценил Ю. Линник поэзию Н. Рубцова, увидев в стихах поэта из Вологды близкую ему «тоску по утраченной гармонии»: «Его идеализация прошлого есть защита этого прошлого от косного равнодушия, способного привести к утрате национального самосознания» [6: 114]. В опубликованной спустя год после смерти Н. Рубцова статье «Углубление связи» Ю. Линник писал: