Ницше не собирается жертвовать Богом во имя Ничто, ибо, признавая смертоносную истину о смерти Бога, он стремится сделать ее жизнеутверждающей или, скорее, открыть в глубине смертоносной истины ее противоположность. Жертвоприношение Бога во имя Ничто являло бы собой экстремальную форму мироотрицания или пессимизма. Но Ницше, подталкиваемый «неким тайным желанием», долгое время пытался добраться до глубин пессимизма и, в частности, освободить его от иллюзии морали, которая в некотором роде противоречит его мироотрицательной тенденции. Тем самым он достиг куда более мощного образа мироотрицательного мышления, нежели любой иной пессимист до него. Однако каждый человек, вступивший на этот путь, возможно, сам того не желая, открылся противоположному идеалу -- идеалу, принадлежащему религии будущего. Само собой разумеется, что то, что для других было лишь «возможно», для мысли и жизни Ницше оказалось реально. Поклонение Ничто оказывается необходимым переходом от любого вида мироотрицания к безграничному «Да», к вечному «Да» всему, что было и есть. Говоря «Да» всему, что было и есть, Ницше может показаться радикальным антиреволюционером или консерватором, находящимся за гранью самых смелых мечтаний всех остальных консерваторов, так или иначе говорящих «Нет» некоторым бывшим или существующим вещам. Помня, что Ницше строго осуждает «идеалы» и «идеалистов», мы вспоминаем слова Гете, обращенные к Эккерману Беседа Гете с Эккерманом (24 ноября 1824 г.). Эккерман И. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. -- М.: Художественная литература, 1986. -- С. 133.
49: «Все идеальное (jedes Ideelle) пригодно для революционных целей». В любом случае: «Разве это, -- завершает Ницше свою мысль о вечном возвращении всего, что было и есть, -- не было бы circulus vitiosus deus?» Как вновь показывает этот неоднозначный вопрос, его атеизм неоднозначен, ибо он сомневается в том, может ли существовать мир, любой мир, центром которого не был бы Бог Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 150.. Окончание данного афоризма своей формой напоминает нам о теологическом афоризме из первых двух глав Там же. § 37., в котором Ницше говорит о том, что в некотором смысле учение о воле к власти является оправданием Бога, пусть даже явно нетеистическим Его оправданием.
Но теперь мы сталкиваемся с тем фактом, что оправдание Бога является лишь обратной стороной принесения Его в жертву глупости, Ничто или, по крайней мере, предполагает такое жертвоприношение. Что же это такое, что внезапно, пусть даже и после долгой подготовки, обожествляет Ничто? Это воля к вечности, что дает или возвращает миру его ценность, отнятую у него мироотрицающими образами мышления? Это воля к вечности делает атеизм религиозным? Неужто возлюбленная вечность божественна просто потому, что она возлюблена? Если бы мы сказали, что она сама по себе должна содержать возможность быть любимой, чтобы заслужить любовь, разве не вернулись бы мы тем самым к платонизму, к учению «о добре самом по себе»? Но разве можем мы полностью избежать подобного возвращения? Ибо вечное, которому Ницше говорит «Да», это не камень, не глупость, не Ничто, которое, пусть даже и будучи вечным или бесконечным, не может вызвать восторженного, жизнеутверждающего «Да». Трансформация мироотрицающего образа мышления в противоположный себе идеал связана с осознанием или предчувствием, что камень, глупость или Ничто, во имя которых приносится в жертву Бог, в своем «интеллигибельном характере» являются волей к власти Ср. там же. § 36..
Существует важный ингредиент, если не сказать нерв, «теологии» Ницше, о котором я не говорил и не буду говорить, так как он для меня недоступен. Карл Рейнхардт достойно рассмотрел его в своем эссе «Нить Ариадны Ницше» Reinhardt K. Nietzsches Klage der Ariadne. Vermдchtnis der Antike, Gottingen, 1960. S. 310-333. См. также замечание Рейнхардта в конце его панегирика Вальтеру Ф. Отто. Там же. S. 379..
Возможно, хотя и вряд ли, что «Афоризмы и интермедии», из которых состоит четвертая глава, не имеют порядка, что в их выборе и последовательности нет гармонии или логики. Тут мне придется ограничиться парой замечаний, которые, возможно, окажутся полезными для некоторых из нас.
Открывающий главу афоризм обращает наше внимание на первостепенную важность быть собой, быть для себя, «сохранять» себя Ср. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 41.. Соответственно, знание не может быть самоцелью или не может быть добром как самоцель. Оно оправданно только как самопознание: быть собой -- значит быть честным с собой, идти своим путем к своему идеалу. Кажется, данная мысль имеет атеистический подтекст. В этой главе имеется девять отсылок к Богу. Лишь одна из них указывает на теологию самого Ницше Там же. § 150.. В этой главе имеется лишь одна отсылка к природе Там же. § 126.. Вместо этого мы имеем девять афоризмов, посвященных женщине и мужчине. Конечно, знающий, как его видит Ницше, не имеет над собой -- подобно Канту -- небо, усеянное звездами. В результате чего он является носителем высокой морали, морали по ту сторону добра и зла, и, в частности, по ту сторону пуританства и аскетизма. Именно потому, что он озабочен свободой собственного разума, знающий должен заковать свое сердце Там же. § 87, 107.. Свобода разума невозможна без щепотки глупости Там же. § 9.. Самопознания не только крайне сложно достичь -- достичь его невозможно. Человек не может жить с совершенным самопознанием Там же. § 80-81, 231, 249..
Пятая -- центральная -- глава единственная обладает заголовком («К естественной истории морали»), отсылающим к природе. Может ли природа быть главной темой этой главы или даже всей второй части книги?
Природа -- не говоря уже о «натуралистах», «физике» и «физиологии» -- не раз упоминается в первых четырех главах. Давайте посмотрим на самые важные или наиболее поразительные из этих упоминаний. Рассматривая и опровергая стоический императив «жизни согласно с природой», Ницше вводит различие между природой и жизнью Там же. § 9; ср. с § 49., точно так же, как в другом случае он вводит различие между природой и «нами» (людьми) Там же. § 22.. Противоположностью жизни является смерть, которая может быть не менее естественна, чем сама жизнь. Противоположностью естественного является неестественное: искусственное, одомашненное, вырожденное Там же. § 62. , противоестественное Там же. § 21, 51, 55. . То есть неестественное вполне может быть живым.
Во вводном афоризме Там же. § 186. Ницше говорит о желательности создания естественной истории морали в манере, напоминающей нам о том, что он говорил во вводном афоризме главы, посвященной религии Там же. § 45.. Но там он склонял нас к мысли о том, что подлинная наука о религии, т. е. эмпирическая психология религии, фактически невозможна, ибо такому психологу пришлось бы быть знакомым с религиозным опытом самых глубоких homines religiosi и в то же самое время уметь смотреть на эти опыты сверху вниз, свысока. Однако, говоря об эмпирическом исследовании, об описании различных типов морали, Ницше в то же самое время подвергает сомнению возможность философской этики, науки о типах морали, учащей единственной подлинной морали. Может показаться, что он требует больше от исследователя религии, чем от исследователя морали. Возможно, именно в этом и кроется причина, по которой он не назвал третью главу «Естественная история религии»: Юм написал эссе, озаглавленное «Естественная история религии».
Философская наука о типах морали заявляла, что ей удалось открыть основание всех типов морали либо в природе, либо в разуме. Не говоря обо всех остальных дефектах этой якобы науки, она покоится на безосновательном предположении, согласно которому мораль должна или может быть естественной (согласной природе) или рациональной. Однако всякая мораль основана на некой тирании над природой и разумом. Ницше особенно обращает свою критику против анархистов, противящихся подчинению любым деспотическим законам: все ценное, всякая свобода возникает из длительного
принуждения, наложенного деспотическими, неразумными законами. Именно это принуждение научило разум свободе. Против губительной вседозволенности анархизма Ницше утверждает, что именно длительное послушание неестественным и неразумным nomoi является «моральным императивом природы». Physis взывает к nomoi, в то же самое время сохраняя различие, нет, противостояние между physis и nomos. В этом афоризме Там же. § 188. Ницше говорит о природе только в кавычках, за исключением одного раза, при последнем упоминании о ней. Природа -- и не только природа как ее понимают анархисты -- стала для Ницше проблемой, и все же он не может без нее обойтись.
Что же до рациональной морали, то она в основном заключается в отождествлении добра с полезным и приятным и потому в вычислении последствий. Она утилитарна. Классиком рациональной морали является плебей Сократ. Как благородный Платон, этот «прекраснейший отпрыск древности» Там же. Предисловие., чья сила и мощь до сих пор оставались непревзойденными другими философами, мог перенять учение Сократа -- загадка. Сократ в изображении Платона -- чудовище. И потому Ницше намеревается преодолеть Платона, не только заменив его истину своей, но и превзойдя его силой или мощью. Помимо прочего, «Платон скучен» Ницше Ф. Сумерки идолов. Чем я обязан древним. § 2., в то время как Ницше никогда не скучен. Сократ с Платоном ведомы или следуют не только за разумом, но и за инстинктом. Инстинкт куда более фундаментален, нежели разум. Открыто занимая сторону инстинкта против разума, Ницше молча соглашается с Руссо См.: Штраус Л. Естественное право и история. -- М.: Водолей Publishers, 2007. -- С. 244-245.. Инстинкт как минимум близок к природе, которую можно, конечно, вытолкать вилами, но которая тем не менее обязательно вернется Ср. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 264; ср. выделенный курсивом заголовок § 83 -- первый из четырех выделенных курсивом заголовков в четвертой главе.. Мы склонны подозревать, что этим фундаментальным инстинктом является воля к власти, а не, скажем, стремление к самосохранению Ср. там же. § 13.. То, что мы рискнули назвать религиозностью Ницше, также является инстинктом Там же. § 53.: «Религиозным, то есть богообразующим инстинктом» Ницше Ф. Воля к власти. § 1038.. Вследствие иррациональности морального суждения, решающего характера присутствия иррационального в моральном суждении, не может существовать универсальных моральных правил: разные типы морали подходят, соответствуют разным типам людей.
Когда Ницше снова говорит о природе, в очередной раз снабжая этот термин кавычками Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 197., он требует прекратить считать нездоровыми (дефективно естественными) хищных существ -- опасных, нетерпеливых, страстных, «тропических»: именно дефективная природа практически всех моралистов -- не разум и не природа как таковые, а именно их робость, -- заставила их считать опасных зверей и людей нездоровыми. Эти моралисты не создали морали, восходящей к робости. Данная мораль -- это мораль человеческого стада, т. е. подавляющего большинства людей. Лучшее, что тут можно сказать, так это что философы морали (и теологи) пытались защитить индивида от угрожающих ему опасностей, исходящих не от других людей, а от его собственных страстей.
Ницше говорит о стадном инстинкте повиновения, который ныне практически повсеместно стал врожденным и наследуемым. Само собой разумеется, что изначально, в доисторические времена, этот инстинкт был приобретенным Ницше Ф. К генеалогии морали. II.. И хотя он был мощным всю историю, в современной Европе, где он уничтожает, как минимум, чистую совесть господствующих и независимых людей и успешно претендует на то, чтобы быть единственной подлинной моралью, он стал доминирующим. Точнее, в своей ранней, здоровой форме он уже подразумевал, что единственный стандарт блага -- это полезность для стада, т. е. для общего блага. Независимость, превосходство, неравенство почитались в той степени, в какой они казались служащими общему благу и необходимыми для него, а не сами по себе. Общее благо понималось как благо конкретного общества или племени. А потому оно требовало враждебности к внешним и внутренним врагам племени, и особенно к преступникам. Когда стадная мораль достигает предельных своих следствий, как это происходит в современной Европе, она становится на сторону преступников и начинает страшиться применения наказаний. Ее удовлетворяет даже простое их обезвреживание. Отменив единственное оставшееся основание для страха, мораль робости достигла бы собственного завершения, тем самым сделав себя ненужнойСр. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 73.. Робость и избавление от страха оправданны отождествлением доброты с безусловным состраданием.
До победы демократического движения, к которому, в понимании Ницше, принадлежат анархисты и социалисты, были, как минимум, известны другие формы морали, в том числе и более высокие, нежели стадная мораль. Ницше, давая им высокую оценку, упоминает Наполеона и, прежде всего, Алкивиада и Цезаря. Он не мог более подчеркнуто продемонстрировать свою свободу от стадной морали, чем упомянув одновременно Цезаря и Алкивиада. Можно сказать, что Цезарь исполнил для Рима великую, исторического масштаба функцию, что он посвятил себя этой функции, будучи функционером римской истории, но для Алкивиада Афины были не более чем ступенью к его собственной славе или величию, ступенью, которую при необходимости можно было заменить на Спарту или Персию. Ницше противопоставляет людей такой природы людям противоположной природыТам же. § 199-200.. Более в данной главе Ницше не говорит о природе. Вместо этого он заявляет, что человек, в буквальном смысле, должен быть причислен к животнымТам же. § 202.. Он обращается от победоносной стадной морали современной Европы к превосходящей ее морали вождей (Fьhrer). Вожди, способные противостоять деградации человека, приведшей к автономии стада, не могут, однако, быть лишь людьми, прирожденными править, как Наполеон, Алкивиад и Цезарь. Они должны быть философами, новыми философами, новым видом философов и повелителей -- философами будущего. Одних только Цезарей, сколь бы великими они ни были, недостаточно, ибо новые философы должны научить человека его будущему как его воле, как зависящему от человеческой воли, дабы покончить с ужасающим господством абсурда и случайности, которое до сих пор называлось «историей». Подлинная история, в отличие от предыстории, говоря марксистскими терминами, требует подчинения случайности, подчинения природыНицше Ф. К генеалогии морали. II. § 2. со стороны людей высшей духовности, величайшего разума. Получается, что подчинение природы решающим образом зависит от людей, обладающих определенной природой. Философия, как мы теперь знаем, есть самая духовная воля к властиНицше Ф. По ту сторону добра и зла. § 9.: философы будущего должны обладать этой волей в такой степени, которая и не снилась философии прошлого. Они должны обладать этой волей в ее абсолютной форме. Хочется даже сказать, что новые философы в высшей степени соответствуют природе или действуют в соответствии с ней. Они также в высшей степени соответствуют разуму или действуют в соответствии с ним, ибо они кончают с правлением неразумного, а высшее -- великий независимый дух, желание оставаться одиноким, великий разум Там же. § 201. -- явно предпочтительнее низшего. Поворот от автономии стада к правлению философов будущего схож с трансформацией поклонения Ничто в безграничное «Да» всему, что было и есть. Следовательно, эта трансформация явно была бы разумной.
Но что же в таком случае будет с иррациональностью морального суждения, т. е. каждого морального суждения?Там же. § 191. Или оно перестает быть рациональным просто потому, что нужно быть сильным, здоровым и хорошо уродившимся, чтобы соглашаться с ним или даже понимать его? И все же, разве можно сказать, что восхваление жестокости со стороны Ницше, в отличие от восхваления мягкости со стороны Платона, является рациональным? Или же данное восхваление есть лишь неизбежная и потому разумная нейтрализация иррационального превознесения сострадания? Ср. Ницше Ф. К генеалогии морали. Предисловие. § 5. Более того, разве приведенная Ницше критика Платона и Сократа не является невероятным преувеличением, если не сказать карикатурой? Достаточно вспомнить разницу между «Протагором» и «Горгием», дабы понять, что Сократ не был утилитаристом в понимании Ницше Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 190.. Как говорит Ницше в той же главе Там же. § 202., Сократ не считал, будто знает, что есть добро и зло. Иными словами, фраза «добродетель -- это знание» скорее загадка, а не решение. Это загадочное сократовское выражение исходит из понимания того факта, что иногда «ученая голова насажена на туловище обезьяны, исключительно тонкий ум соединен с пошлой душой» Там же. § 26.. Оно подразумевает, если использовать любимое различие Ницше, в данной своей форме, правда, Сократу чуждое, понимание сложности отношения между Wissen и Gewissen. На подобные размышления следует возразить, сказав, что для Ницше не может быть естественной или рациональной морали, ибо он отрицает существование природы человека: отрицание любого кардинального различия между человеком и животным является истиной, пусть даже смертоносной истиной. Следовательно, у человека как такового не может быть естественных целей: все ценности являются человеческими творениями.
Хотя совершенный Ницше поворот от автономного стада к новым философам полностью согласуется с его учением о воле к власти, он все же кажется несовместимым с его учением о вечном возвращении: и правда, как можно совместить требование чего-то совершенно нового, требование бескомпромиссного разрыва со всем прошлым, со всей «историей», с безграничным «Да» всему, что было и есть? Ближе к концу этой главы Ницше дает подсказку относительно связи между требованием совершенно новых философов и вечным возвращением. Философы будущего, говорит он, должны быть в состоянии выдержать груз ответственности за будущее человека. Изначально он опубликовал свое предположение о вечном возвращении под заголовком Das grцsste Schwergewicht Ницше Ф. Веселая наука. § 341..