В целом статья Уимсета и Бердсли носит характер, с одной стороны, эмпирический - в ней подытоживается практика новой критики, - с другой стороны, нормативный. Она возводит в норму отказ от обращения к авторским или биографическим свидетельствам о создании произведения, предписывает не рассматривать отношения между автором и текстом. Этот нормативный характер, как нам кажется, ответствен также за отсутствие историзма в предложенном подходе - и в отношении произведения, и в отношении практики интерпретации подавно. (Приводимые примеры подбираются без заботы о репрезентативности в отношении истории критических и интерпретативных практик. Кстати сказать, отсутствие таковой заботы в дальнейшем будет характерно почти для всех участников этой дискуссии.)
Важнейший теоретический итог (потенциальный) статьи, на наш взгляд, состоит в том, что смысл текста понимается не как свойство субъекта, а как отношение, с одной стороны, между элементами текста, с другой стороны, между текстом и чем- то внешним по отношению к нему. (Такое отношение мыслится двусторонним, хотя и не продумывается в его единстве.) Это отношение можно сформулировать как отношение между текстом и миром читателя (мир автора намеренно исключается). Иначе говоря, смысл - это то, что вычитывается из произведения, а не то, что в него вкладывается. Смысл интерсубъективен.
Совсем другой, противоположный (в отношении смысла) подход обосновывает Хирш. Выступление Хирша было не столько прямым ответом не на статью Уимсета и Бердсли, сколько, прежде всего, реакцией на практику новой критики, в ней подытоженную. По свидетельству П. де Мана (в "Слепоте и прозрении"), которое отделяет от книги Хирша три-четыре года, "систематическое исследование работ ведущих англоязычных критиков-формалистов за последние тридцать лет обязательно обнаружило бы более или менее сознательный отказ от принципа интенциональности" [De Man, 1971: p. 27].
Именно этот отказ, по мнению Хирша, приводит к релятивизации смысла текста, множественности интерпретаций, а потому такая бесконтрольная практика делает настоятельным требование объективной интерпретации.
С целью обоснования объективности интенпретации Хирш апеллирует к нескольким источникам: к герменевтической традиции, идущей от Шлейермахера, и, прежде всего, к Дильтею, к феноменологии Гуссерля и лингвистике в лице Соссюра"Моя цель - оживить некоторые забытые идеи (insights) в отношении изучения литературы и
применить к теории интерпретации некоторые другие идеи из лингвистики и философии". "Фактически, моя аргументация - попытка обосновать некоторые герменевтические принципы Диль- тея с помощью эпистемологии Гуссерля и лингвистики Соссюра" [Hirsch, 2001: р. 1686, 1707]..
Объективность интерпретации возможна при условии, если смысл текста есть нечто определенное (determinate), независимое от индивидуальной позиции интерпретатора.
Однако такой постулат явно противоречит эмпирическому опыту практики интерпретации.
Для его защиты Хирш вводит два различения, причем оба заимствованные. Во-первых, вслед за немецким филологом-классиком Филиппом Августом Беком, Хирш предлагает отличать интерпретацию от критики. Именно интерпретация претендует на объективность, тогда как множественность прочтений - дело субъективности критиков. Во-вторых, уже вслед за немецким логиком Готлобом Фреге Хирш вводит принципиальное различение, которое позволяет, по его мысли, снять противоречие с практикой, - между смыслом (meaning) и значением (significance): "Объект интерпретации - текстуальный смысл в себе и для себя (in and for itself) и его можно назвать смыслом текста. Объект критики, с другой стороны, смысл в его отношении к чему-то другому (ценностным нормам, актуальным интересам и т. д.), и этот объект можно назвать значением текста" [Hirsch, 2001: p. 1686].
Сразу же следует заметить, что правомерность перенесения понятийной оппозиции Фреге на сферу художественных текстов вызывает сомнения. Это различение Фреге вводит в статье "Смысл и значение". Недвусмысленно заявленная цель Фреге заключалась в том, чтобы предложить надежный инструмент для логического анализа предложений в научном дискурсе"Почему же мы хотим, чтобы каждое имя собственное имело не только смысл, но и значение?
Почему нам недостаточно мысли? Потому и лишь потому, что нас интересует ее истинностное значение"; "Мы вынуждены, таким образом, признать, что значением предложения является его истинностное значение. Под истинностным значением предложения я понимаю то обстоятельство, что оно является истинным или ложным. Других истинностных значений нет" [Frege, 1892: S. 33-34]. В современной терминологии синонимом фрегевского понятия значения часто выступает понятие денотата. Сам же Фреге, исходя из своего различения, констатирует, что художественные высказывания лишены значения: "можно ожидать, что найдутся предложения, которые - так же, как и некоторые их части - имеют смысл, но не имеют значения. И предложения, которые содержат собственные имена, не имеющие значения, относятся именно к этому типу. Предложение "Одиссея высадили на берег Итаки в состоянии глубокого сна" имеет, очевидно, смысл. Но поскольку неизвестно, обладает ли значением имя "Одиссей", постольку мы не знаем, имеет ли значение данное предложение в целом".
Как следует из слов Фреге, сам он не видел возможности применения введенной им понятийной пары, в частности - понятия "значение", к сфере литературных высказываний и не имел такой цели. На литературные высказывания он ссылается из соображений контраста: "...когда мы слушаем эпос, нас волнуют, наряду с красотой языка, только смысл предложений и вызываемые ими представления и чувства. Вопрос об истинности этих предложений увел бы нас из сферы художественного восприятия в сферу научных исследований" [Frege, 1892: S. 33]. Таким образом, уже сам логический генезис этого различения сразу бросает на него тень, поскольку художественный текст не референциален, т.е. не имеет внешнего ему предмета, на который бы он недвусмысленно указывал. Отдельные элементы текста (напр., персонажи, географические места и проч.) могут носить те же названия, что и те или иные явления действительности, однако художественный текст как целое не имеет денотата. Поэтому различие Фреге к нему методологически неприменимо, по крайней мере непосредственно.
Хирш, на наш взгляд, произвольно перетолковывает смысл понятийной оппозиции Фреге: "Фреге рассматривал только случаи, когда разные смыслы имеют одно и то же значение, но верно также то, что тот же смысл может иметь разные значения. Например, предложение "В саду находится единорог" ложно. Но если предположить, что это суждение было высказано тогда, когда единорог действительно находился в саду... оно было бы истинным; его соответствие переменилось бы. Но - истинный или ложный - смысл высказывания остался бы тождественным, ибо если бы смысл не сохранял самотождественность, мы ни о чем не могли бы сказать, что оно истинно или ложно" [Hirsch, 2001: p. 1686]. Похоже, здесь имеет место непонимание фрегевской дистинкции. Истинным является не смысл, а высказывание в целом, и его истинность обусловлена значением или денотатом. Именно денотат (обозначаемая вещь) обладает свойством самотождественности, тогда как к смыслу эта характеристика неприменима. Хирш овеществляет смысл.
Вместе с тем в применении дистинкции Фреге к литературе есть и рациональный момент. Хирш отчасти прав, отрицая, что смысл текста меняется во времени. Он прав в том, что меняется как раз значение, поскольку разные поколения читателей (и даже просто разные читатели) проецируют текст на разные денотаты. Но это не позволяет говорить о тождественности смысла. Суть предложенного Фреге понятия в том, что смысл - это способ означивания, указания на значение"Напрашивается мысль связать с каждым знаком. помимо обозначаемого, которое можно
назвать значением, то, что я хотел бы назвать смыслом знака, в котором содержится способ представления (worin die Art des Gegebenseins enthalten ist; букв.: способ подачи, или способ представления данного) [Frege, 1892: S. 26].. Таким образом, смысл - это отношение между знаком и предметом. Впрочем, если совсем точно следовать понятийной связке Фреге, то следует еще раз повторить, что значения у художественного текста нет. А разные читатели проецируют текст на разные представления. Дистинкция Фреге не двойственна, а тройственна: он различает значение (предмет) и представление (мысль, внутренний образ), которое полностью субъективно, а между ними лежит смысл, который "хотя уже не субъективен, как представление, но все-таки не является и самим предметом" [Frege, 1892: S. 30]. Поэтому, будучи отношением, смысл художественного произведения всегда субъективен (ввиду отсутствия денотата), но и объективен как исторический факт. Говорить о самотождественности смысла значит овеществлять отношениеТенденция к овеществлению смысла проявляется у Хирша даже в самой манере формулировать:
"Сказать, что вербальный смысл есть нечто определенное, не означает исключать сложность смысла, а только настаивать на том, что смысл текста есть то, что он есть, а не все, что угодно. В этом аспекте неясный или неоднозначный текст так же определен, как и логическая пропозиция; он означает то, что он означает, и не что иное. Задача интерпретатора - реконструировать определенный действительный смысл, а не просто систему возможностей" [Hirsch, 2001: p. 1703]..
Впрочем, Хирш, не ограничиваясь ссылкой на Фреге, ищет другие источники обоснования предложенного им различения. Он перебрасывает мостик от Фреге к Гуссерлю, постулируя, что различение Фреге - частный случай общего Гуссерлевого различения между внутренним и внешним горизонтами смысла.
Хирш апеллирует к гуссерлевским понятиям интенциональности и интенцио- нального акта. Согласно Гуссерлю, разные интенциональные акты "интендируют" идентичный интенциональный объект. Общий термин для интенционального объекта - смысл. Вербальный смысл - особый вид интенционального объекта, который остается самоидентичным во множестве интенциональных актов.
Отсюда, задача интерпретатора - отделить смыслы, которые относятся к вербальной интенции, от тех, которые к ней не относятся. Интерпретатору нужен принцип. Основание для выявления импликаций - смысл целого (что и называется контекстом): "...смысл высказывания как целого (the whole meaning of an utterance)... вербальная интенция автора". Однако: "В большинстве случаев (если не во всех) переживаний или интенций смысла (meaning experiences or intentions) смысл целого не дан сознанию эксплицитно". Опорой в определении неосознаваемых смыслов может быть гуссерлевское понятие "горизонта", которое можно определить как систему типических ожиданий и возможностей. Отсюда цель интерпретатора - постулировать авторский горизонт и тщательно исключить собственные случайные ассоциации" [Hirsch, 2001: p. 1693].
По мнению Хирша, определение смысла текста как авторского смысла не обедняет его, а только исключает лишнее. Пример: "У меня кончился бензин" типически обозначает "Мотор заглох". Некоторые литературные произведения могут иметь очень широкий горизонт. Но, как бы там ни было, "решение должно основываться на умозаключении исходя из ясного представления о конкретной интенции" [Hirsch, 2001: p. 1694].
Опора на Гуссерля не менее уязвима, чем обращение к различению Фреге. Во-первых, само положение Гуссерля о тождественности интендируемого смысла, которое Хирш просто принимает на веру, в философском смысле спорно. Гуссерлевское стремление определить сознание во внеисторических терминах не вызывает доверия. Подробно рассматривать гуссерлевское понятие интенциональности здесь неуместно, однако противоречивость аргументации Хирша видна и без этого.
Во-первых, стоит отметить, что Хирш приводит примеры из практического общения, что свидетельствует о неразличении двух типов коммуникации: художественной и практической. Далее, он меняет местами порядок доказательства, точнее, попадает в круг, доказывая одно другим, а затем наоборот. Сначала он провозглашает, что установление горизонта ведет к пониманию интенции автора. Теперь же решение относительно горизонта должно исходить "из ясного понимания интенции".
Апеллируя к понятию герменевтического круга, Хирш в действительности дает ему неверное истолкование. Он полагает, что можно сначала установить горизонт, а затем пребывать уже только внутри него: "Критик должен точно интерпретировать текст. Нет нужды в детальном объяснении, но он должен достичь ясного и точного чувства смысла целого, которое делает возможной подробную экспликацию, а также обосновать этот смысл" [Hirsch, 2001: p. 1695]. Принцип герменевтического круга подразумевает постоянное движение от частей к целому и от целого к частям, т. е. подвижное понимание каждого из них в свете другого и наоборот, их постоянное взаимное уточнение. Однако Хирш постулирует возможность понимания целого поверх частей.
Но понимание целого непосредственно в обход частей невозможно. Также его можно осуществить не с абсолютной точностью, а только с определенной вероятностью. Поэтому, в конечном счете, нужно постулировать наиболее вероятный горизонт для текста, а это возможно только при постулировании типичного авторского мировоззрения, типичных ассоциаций и ожиданий, которые частично формируют контекст высказывания.
Путь - воспроизведение авторских интенциональных актов. Здесь Хирш прибегает к помощи Вильгельма Дильтея, у которого заимствует понятие вчувствованияСледует уточнить, что само понятие вчувствования введено, как извесно, не Дильтеем, а Робертом