В этой связи внимание ученого привлекают также особенности минойского мужского и женского костюма. Мужчины как будто скрывали признаки своего пола либо в специальных футлярах (гульфиках), либо под плотно обтягивающим верхнюю часть бедер передником, женщины же демонстративно выставляли на всеобщее обозрение совершенно обнаженную грудь, как будто подчеркивая тем самым присущую только им функцию рождения и вскармливания детей.
Видимо, это смотря каким взглядом смотреть на фрески. У меня же скорее впечатление, что как мужчины, так и женщины скорее подчеркивают все свои достоинства и гордятся своим ухоженным телом. Что касается женщин, то все же основной признак своего пола они еще тщательнее скрывают под длинными юбками, но самое главное - во всем их облике нет ни малейшего намека на материнство, у них слишком часто идеальная грудь, а уж осиная талия - один из непременных атрибутов минойского канона красоты. Так что напротив - создается впечатление, что они и не рожали никогда. Нет сцен кормления детей, нет вообще изображений типа "мадонна с младенцем", так привычных представителям христианской цивилизации. Итак, нет ни сексуальных сцен, ни сцен материнства (а ведь в сознании древних людей эти темы часто были связаны намертво). Что бы это могло значить?
Возможно, тайна зарождения жизни для критян была настолько сакральной, что нельзя было вот так просто ее изображать. (Точно так же, кстати, Ю.В. Андреев рассуждает об отсутствующем образе критского царя). То же касается и сцен смерти - возможно, к смерти критяне относились точно также, что неудивительно - ведь жизнь и смерть тесно взаимосвязаны, особенно в сознании древних.
Есть и третье соображение. Известное нам минойское искусство вообще изображает исключительно коллективные сцены преимущественно религиозного характера, у мастеров попросту нет интереса к частной жизни человека, к которой как раз и относится сексуальная и семейная. Потому поневоле согласишься с тем же Ю.В. Андреевым, постулирующим неразвитость личностного начала в этом обществе, сильнейшие пережитки первобытного поглощения личности коллективом, что, удержавшись надолго, не могло не привести общество к деградации и упадку. В то же время, это весьма удивительно для такой утонченной, как она предстает на фресках, цивилизации.
Можно ли винить в этом "засилье женщин" - это очень спорный вопрос. И увы, нельзя этот исключительный коллективизм в искусстве оправдать ни его официальным, "дворцовым" характером, ни характером религиозным - значит, такая была религия и таково мирооощущение обитателей "дворца". У мастеров была возможность изобразить частную жизнь человека хотя бы где-нибудь, но они этого никогда не делали, а вот изображений самок животных с детенышами - это сколько угодно. Вероятно, и эти изображения были религиозными, не было ничего чисто "светского" в принципе. До этого разделения сознание еще не дошло. Вообще же, их сознание не отделяло еще строго сакрального от профанного, в искусстве "частное" могло проявляться лишь в особом настроении, которое многие искусствоведы предпочитают называть "светским", но не в сюжетах и образах как таковых.
Ю.В. Андреев аргументом считает и то, что изображенные на фресках и в других произведениях минойского искусства мужчины, как правило, имеют довольно-таки женственный вид (на наш, современный взгляд!), что иногда дает основание сравнивать их с придворными щеголями эпохи французского рококо (которая, кстати, оставалась насквозь патриархальной фактически, хотя, возможно, какие-то изменения в положении женщины и подготовляла). В большинстве своем они тщательно выбриты, их волосы уложены длинными прихотливо вьющимися локонами, у них такие же тонкие талии, как у женщин, они так же любят украшения. Там, где представители обоих полов оказываются в близком соседстве друг с другом, как на уже упоминавшихся миниатюрных фресках из Кносса, их можно различить только по достаточно условной расцветке их лиц и тел - мужчин изображали загорелыми, женщин - белокожими. Отсюда едва ли можно сделать вывод, что в минойском обществе или по крайней мере в его верхних аристократических слоях "мужчины считались существами как бы третьего пола". В эпоху рококо так ведь не считалось. Не думаю, что "в них видели своего рода больших детей или вечных юношей, которые в силу своей природной неполноценности должны были находиться под постоянной опекой своих матерей и жен". Просто это ведь были придворные, у которых было время и возможности заниматься собой. А может быть, это были жрецы, и им полагалось походить на женщин.
Андрогинный облик критских мужчин прекрасно гармонирует с их удивительным миролюбием, воспринимающимся как некая аномалия на общем фоне суровых реалий бронзового века. Если принимать всерьез свидетельства дошедших до нас памятников изобразительного искусства, нам неизбежно придется признать, что демонстрация религиозного благочестия, т. е. участие во всевозможных обрядах и церемониях, занимала в их жизни несравненно более важное место, чем такие "подлинно мужские" занятия, как война и охота.
В минойском искусстве не встречаются еще две чрезвычайно важные, тесно переплетающиеся между собой темы: тема имманентной трагичности бытия и тема героического противоборства человека с враждебными силами мирового хаоса, т. е., по крайней мере, два ≪краеугольных камня≫ из тех, которые будут позже положены в основание классической греческой культуры. Винить ли в этом "женскую цензуру"? А может, мужчины сами не хотели об этом думать?
Ю.В. Андреев полагает, что "мужские" агрессивность и любовь к авантюрам в минойском обществе искусственно сдерживались. Хотя, возможно, что мужчины и сами были не такие. Что, с другой стороны, удивительно для народа мореплавателей.
Но существовали две возможности демонстрации "удали и молодечества", скорее даже поощрявшиеся общественным мнением - это кулачные бои и тавромахия. И вот трагический исход тавромахий остается скрытым от нас. Тема смерти если и присутствует в сценах "игр с быками", то чаще всего лишь имплицитно. И в этом Ю.В. Андреев опять-таки видит "женственное" стремление уйти от слишком мрачных и тяжелых сторон действительности, сделав вид, что они вообще не существуют в природе. Быть может, дело вовсе не в этом, а в том, что, как уже указывалось (и им в том числе) минойцам немыслимо было изображать таинства смерти и жизни.
Надо сказать, что в данном случае демонстрацией "удали" занимались и женщины. Они наравне с мужчинами принимали участие в этих ≪корридах≫, несомненно требовавших от их участников огромной физической выносливости, силы, ловкости и отваги. Отсюда у меня и возникают сомнения в "изнеженности" и мужчин древнего Крита.
Кносские фрески достаточно ясно показывает, что в минойской тавромахии женщины отнюдь не довольствовались исполнением чисто вспомогательных функций, но отважно вступали в смертельно опасную схватку с разъяренным животным наравне с мужчинами. Уже само по себе это свидетельствует о необычайно высоком, даже непозволительном, по понятиям почти всех древних народов, уровне социальной активности критских женщин, их чрезвычайной уверенности в себе и обостренном чувстве собственного достоинства. Однако едва ли они выходили на арену лишь из-за честолюбия или жажды самоутверждения. Поскольку тавромахия представляла собой священнодействие, занимающее одно из ключевых мест в обрядовой практике минойцев, было бы логичнее предположить, что женщины просто не хотели полностью уступать мужчинам это важное средство общения с потусторонним миром.
Отсюда почему-то ученый делает вывод о "маскулинизации" женщин и "феминизации" мужчин древнего Крита. Но ведь фактически - мы видим даже чрезвычайно "женственных" женщин не только на сценах празднеств, но и на тех же играх с быками - минойские акробатки прекрасны. И наоборот - как же "феминизированные" мужчины не боялись прыгать через быков? Нет, тут ученый снова мыслит в привычных гендерных категориях, игнорируя даже явную непоследовательность своих построений.
Те, кто так или иначе признает историческую реальность≪минойского матриархата≫, чаще всего склонны оценивать его как явление скорее пережиточного характера - не до конца изжитое наследие эпохи ≪материнского права≫. М. Гимбутас, однако, избегает в своих работах самого термина ≪матриархат≫, предпочитая называть минойское общество ≪матристичным≫ или ≪матрилинейным≫. В ее понимании, женщина в обществах этого типа занимала почетное, но отнюдь не безраздельно доминирующее положение как домовладычица, глава матрилинейного клана и жрица Великой богини. Имело место равновесие и более или менее гармоничное взаимодействие обоих полов в общественной жизни, отнюдь не подавление одного пола другим.
Но некоторыми учеными ≪минойский матриархат≫ понимается как защитная реакция архаичной социальной системы на слишком быстрый для нее и, видимо, недостаточно подготовленный ее предшествующим существованием переход от первобытно-общинного строя к классам и государству (мы помним о том, что минойская цивилизация развивалась головкружительно быстро). Оказавшись в кризисной ситуации, минойское общество нуждалось в тормозе, который мог бы хоть сколько-нибудь замедлить это движение.
Эту потребность могли еще более обострить и усилить стихийные катаклизмы вроде великого землетрясения рубежа XVIII-XVII вв. до н. э., обратившего в развалины чуть ли не все критские дворцы и поселения. Такие события обращали вспять, к своим истокам, и без того уже травмированное этническое сознание минойцев, вынуждали его к отказу от сомнительного и опасного будущего во имя надежного, не раз проверенного прошлого. Но если так, то почему именно после этой катастрофы и начался стремительный расцвет критской цивилизации?
И все-таки Ю.В. Андреев считает, что "в этой обстановке женщины как наиболее консервативная и традиционно мыслящая часть социума смогли выдвинуться на первый план общественной жизни. Они пользовались огромным авторитетом как главные блюстительницы культов хтонических божеств, которые, по понятиям древних, несли основную ответственность за землетрясения и другие стихийные бедствия. Это давало им возможность контролировать поведение своих мужей и братьев, тормозить слишком быстрое движение общества по пути исторического прогресса".
И в этом, как ему думается, следует видеть одну из основных причин определенной недоразвитости или неполноценности минойской цивилизации. И опять же я вижу нестыковку - цивилизация Крита неполноценна из-за быстрых темпов развития или из-за "матриархальных" тормозов?
Говоря о торжестве консервативного и косного женского начала над активным и динамичным мужским началом, ученый некорректен, а говоря тут же о том, что "мудрой опеке над представителями противоположного пола обязаны мы тем, что созданная ими культура стала едва ли не самым прекрасным из побегов на древе истории древнего Средиземноморья" - нелогичен.
Чью концепцию принимать, если исходить из реальных фактов - непонятно, потому что этих самых фактов пока слишком мало.
Значение критской культуры и ее типологическая принадлежность
Эгейская культура создала великолепные памятники искусства. Украшавшие дворцы Крита и крепости Пелопоннеса фрески не уступают по своему совершенству наиболее знаменитым росписям Древнего Египта и отличаются особенным, своеобразным стилем.
Все еще остается нерешенной и чрезвычайно важная проблема типологической принадлежности эгейских цивилизаций. Ученые все еще не могут с уверенностью сказать, какой тип общества и культуры существовал на Крите и в Микенах, какое место занимает эти цивилизации среди других древнейших цивилизаций, включая прежде всего синхронные им цивилизации Передней Азии и Египта, а также и более позднюю, в каком-то смысле являющуюся их преемницей цивилизацию классической Греции.
Некоторые специфические особенности эгейских цивилизаций могут быть названы ≪праэллинскими≫ или ≪протоевропейскими≫.
Такими чертами могут считаться, по мнению Ю.В. Андреева:
ярко выраженный динамизм, проявившийся в необыкновенно быстрых темпах развития цивилизаций Крита и Микен (в сравнении с общими темпами истории Древнего мира до начала I тыс. до н. э.);
готовность к контактам и, более того, активные поиски таких контактов с другими культурами в сочетании с очевидной самобытностью, т. е. со способностью к избирательному усвоению чужого опыта;
ясно выраженная в критской культуре установка на досуг и обычно сопутствующие ему наслаждения, явно занимающие одно из главных мест в минойской системе жизненных ценностей;
(В искусстве Крита мы практически не встречаем сцен труда, столь популярных, например, в искусстве Египта. Зато очень много места занимают в нем сцены всевозможных обрядовых действ и церемоний, трактованные в достаточно непринужденной и даже в несколько легкомысленной манере, это одна из наиболее любимых минойцами форм приятного времяпрепровождения. Минойцы не разграничивали сакральное и профанное так, как мы. Радость, ужас, боль, веселье - все это было "от природы", а потому считалось божественным.)
удивительная способность радоваться жизни во всех ее проявлениях, соединенная с обостренной восприимчивостью к красоте окружающего мира.
(Болезненно переживая очевидное несовершенство мира, как греки, так и минойцы стремились по мере возможности внести в него элементы гармонии и порядка и постоянно преобразовывали его если не в действительности, то хотя бы в своем воображении. Отсюда ярко выраженная идеализирующая окрашенность их искусства, наглядно свидетельствующая о явно гипертрофированном эстетическом чувстве, в равной мере свойственном обоим народам.)
внутренние структуры эгейских обществ эпохи бронзы отличались большей пластичностью и подвижностью, а следовательно, заключали в себе больше потенций дальнейшего развития, чем жесткие ≪кристаллические≫ структуры синхронных обществ Передней Азии, что в общем было бы вполне закономерно, если учесть явное смещение ≪центра тяжести≫ их экономики в сторону таких мобильных видов хозяйственной деятельности, как мореплавание и торговля.
Но с этими ≪европеоидными признаками≫ , по мнению того же ученого, в облике минойской и микенской цивилизаций парадоксально уживаются достаточно архаичные черты.
Например, это - ярко выраженная жизнеспособность традиций родовой и общинной солидарности, проявившуюся в особой устойчивости обычая массовых захоронений в больших клановых усыпальницах-толосах, а в более позднее время в преобладании чрезвычайно плотной застройки критских поселений. С другой стороны, не этот ли архаизм как раз и способствовал пластичности и подвижности социальной структуры общества, которые заключали в себе потенции дальнейшего развития? Не так всё однозначно.
К архаическим же чертам Ю.В. Андреев относит и ≪матриархальную≫ окрашенность общественной жизни Крита. "Торжество пассивного и косного женского начала над активным, творческим мужским началом особенно ясно проявило себя", по мнению ученого, "в определенной притупленности исторического чувства, с одной стороны, и в ясно выраженной тенденции к растворению личности в коллективе, подавлению ее индивидуального своеобразия и в особенности ее героических потенций - с другой." Дело в том, что научно невозможно доказать существование таких "начал", да еще намертво связанных с биологически полом. Действительно, в искусстве Крита эти черты наблюдаются, но причины их нужно искать не в области гендерных домыслов.
Также можно назвать такие архаичные свойства минойского менталитета, проявившиеся в искустве, как отсутствие чувства истории, героического начала, невнимание к личности, поглощение ее коллективом, склонность к состояниям транса, которые уводили человека от осмысления своего места в мире. Верно замечено Ю.В. Андреевым, что миноец шел навстречу стихии, чтобы быть поглощенным ею, а не чтобы вступить с ней в борьбу, пусть неравную и заведомо проигрышную, как это было свойственно "мужественым" грекам. Итак, "минойская цивилизация возникла и развивалась как бы на ≪ничьей земле≫. Оторвавшись от евразийского берега, она не пристала и к берегу азиатскому", и не стала подлинно европейской."