Дворец выполнял важные религиозные функции, потому его архитектурная концепция должна отражать религиозную концепцию древних критян. Много сказано о концепции Лабиринта как модели загробного мира, как модели вселенной критян вообще, но нет возможности об этом говорить подробно. В сознании древнего человека эстетика еще не была отделена от религии.
Планировка дворца, детали его внутреннего убранства, вероятно, отразили в себе и запечатлели на долгое время основные перипетии некой праздничной религиозной церемонии. Отсюда такие непременные элементы дворцовой архитектуры, как лабиринтообразные переходы, открытые дворы, павильоны, украшенные колоннами, крипты с подпорными столбами и т. п. Дворец, вероятно, и был рассчитан на длительное движение процессии адорантов по бесконечным коридорам дворца, постоянные переходы из тьмы на свет и обратно, всевозможные испытания, которым подвергались участники шествия.
Центром дворца, ядром, объединяющим все его части в единый комплекс, является большой прямоугольный двор, ориентированный с севера на юг. Эта основная особенность критской дворцовой архитектуры. Вокруг двора как раз и строились остальные помещения. В Кносском дворце длина его составляла 52,5м. Во дворце было несколько входов; к четырем из них вели широкие лестницы. Расположение помещений на разных уровнях вызывало необходимость множества лестниц и пандусов. Воздух и свет поступали через многочисленные световые колодцы. Освещение помещений, таким образом, не было равномерным. Разнообразие освещения, так же как и размещение комнат на разных уровнях, способствовало живописности общего впечатления. Помещения были в основном небольшими.
Очень большую роль играли здесь стенные росписи, отличающиеся исключительной декоративностью; контрастность цветовых сопоставлений этих росписей свидетельствует об учете художниками их освещения рассеянным или слабым светом.
Архитектурный образ Кносского дворца определяется не особой трактовкой монументального объема, а живым богатством развитого внутреннего пространства.
Общий характер минойских фресок
Искусство Крита, расцвет которого совпадает с утверждением и высоким подъемом Нового царства в Египте, в целом близко к искусству стран Древнего Востока; однако оно не монументально, асимметрично, беспокойно, в нем нет строгости и каноничности.
По крайней мере за несколько столетий до появления первых дворцов минойцы уже определились в своем эстетическом отношении к окружающему их миру и выработали то, что может быть названо ≪стилистической формулой≫ их культуры. В самом сжатом виде суть этой формулы может быть выражена словосочетанием ≪живописный динамизм≫. Это означает, что критские художники были наделены особой восприимчивостью в равной мере и к цвету, и к движению. Весь мир представлялся им постоянно меняющейся комбинацией подвижных цветовых пятен или полос. Сначала это проявилось в их ранней керамике.
На распространение на Крите фресок могло оказать влияние знакомство с искусством Египта, где стенные росписи достигли высокого расцвета в эпоху Среднего царства. Наблюдается известное сходство в трактовке человеческой фигуры и передаче пространства в критских и египетских росписях, хотя в целом стиль их различен. Важной причиной этого отличия являлись технические приемы, использовавшиеся египетскими и критскими художниками. Египтяне исполняли свои росписи клеевыми красками по сухой штукатурке, что позволяло тщательно выписывать детали и обеспечивало сохранение ярких локальных цветов. Техника же критских мастеров была настоящей фресковой: живопись водяными красками по влажной известковой штукатурке. Она требовала быстроты исполнения и хорошо соответствовала известной импрессионистичности, свойственной критским росписям. Минеральные краски изначально имели несколько приглушенный тон. Фресками, были покрыты стены дворцов, общественных зданий и богатых домов. Они располагались на стенах в виде фризов или панелей.
Для минойского декора характерен принцип индифферентного отношения к той плоскости, которую он украшает: все стены одинаково равны, роспись не выделяет ни середины стены, ни углов; в ней нет композиционного центра - она строится на ритмических повторах, на бесконечном развертывании рассказа. Не так ли и критская архитектура строится на непрерывной смене отдельных помещений, ни одно из которых не является центральным?
Изобразительное искусство Крита характеризуется своеобразными чертами, отличающими его от современного ему искусства стран Ближнего Востока.
Многие исследователи отмечают праздничную, приподнятую декоративность, считая ее наиболее характерной чертой изобразительного искусства Крита. Образное и смысловое содержание критских стенных росписей явно связано с религиозно-мифологическими представлениями. Но истолкование отдельных сцен и образов очень затруднено тем, что мы не знаем ни религии, ни мифологии критян и можем строить о них лишь догадки на основании сохранившихся произведений искусства, а также сравнений с религией и мифологией различных народов Древнего Востока.
Поражают идеалы человеческой красоты этого древнего народа, поражают в хорошем смысле. На фресках изображены прекрасные женщины и мужчины, красота их совершенно не архаичная и даже не "естественная", напротив - красота очень цивилизованная, искусственная, "сделанная" - потому-то и восхитительная. Косметика, одежда, украшения, сложные прически... И даже тела - эти невероятные тонкие талии у обоих полов...
Но минойское искусство было, прежде всего, религиозным. В настоящее время большинство исследователей отказывается от традиционной трактовки этих росписей как образцов ≪реалистической жанровой или пейзажно-анималистической живописи≫ на сюжеты из светской жизни или из жизни природы, справедливо считая такую их трактовку недопустимой модернизацией. Сложные многофигурные композиции из того же Кносса, как правило, изображают различные религиозные церемонии и празднества. Весьма вероятно, что их основное назначение заключалось в том, чтобы закреплять и усиливать магический эффект обрядового действа.
Но что значит "религиозное" в понимании древних народов, которые еще не отделяли четко повседневное от сакрального? Нам кажутся, к примеру, изображения природы сугубо светскими, созданными только для эстетического удовольствия. Но критский художник вкладывал в них религиозное чувство - чувство священности этой самой природы и ее явлений.
Миниатюрность - характерная черта критских росписей. Большая часть их отличается небольшими размерами. Фигурные изображения заполняли неширокий фриз, проходивший по средней части стен; сверху он обычно был обрамлен полосами орнамента; нижняя часть стены была украшена росписью, воспроизводившей мраморную облицовку. Потолки также покрывались орнаментальными узорами.
Я не согласна с утверждением, что искусство Крита "не выходит за границы древневосточной торжественности и зрелищности, неизменно сохраняя черты узорности и плоскостности". Конечно, оно плоскостное, но его торжественность и зрелищность совершенно иные, чем в том же Египте. Росписи Крита "неприлично" радостны, свободны и беззаботны. Таково, по крайней мере, мое первоначальное впечатление. Но есть в минойской живописи и существенные недостатки, на мой взгляд.
Конкретная человеческая личность во всем ее своеобразии и богатстве внутренней жизни не нашла своего воплощения в произведениях критского искусства и, по всей видимости, очень мало интересовала минойских художников. В подавляющем большинстве случаев они довольствовались простым повторением универсального, максимально приближенного к стандарту канона идеальной мужской или женской фигуры. Из такого рода стандартных изобразительных единиц, различающихся между собой лишь позами, жестами, поворотами головы, иногда одеждой, конструировались многофигурные композиции.
Едва ли не самой трудноуловимой деталью во всех этих композициях остается человеческое лицо. Я бы не сказала, что лица "смазаны" или схематичны - они вполне четкие, живые, но, конечно, слабо индивидуализированы. Встречаются примеры неумелой, но живой передачи лица.
Душевное состояние одного человека учитывается лишь постольку, поскольку в нем находит свое выражение и состояние коллектива. Индивидуальные особенности мужчин и женщин, участвующих в этом коллективном всплеске эмоций, почти совершенно скрадываются или в лучшем случае отражены в незначительных различиях поз и жестикуляции во всем остальном совершенно одинаковых человеческих особей. Этот прием использовали и создатели миниатюрных фресок из Кносского дворца. Показательно, что даже в тех немногочисленных случаях, когда среди толпы, изображенной на фреске, появляется некая фигура, выделяющаяся среди всех прочих своим внешним обликом, одеждой или какими-нибудь иными атрибутами, она ничем не нарушают общего ритма движения человеческой массы, а стало быть, и владеющего ею коллективного чувства.
Среди фресок Кносского дворца трудно найти хотя бы одну композицию, запечатлевшую какой-нибудь важный или второстепенный эпизод из истории правящей династии и всего государства. По существу здесь нет ни исторических событий, ни "исторических личностей. Все происходящее в этих сценах существует как бы вне времени, т. е. вечно и неизменно повторяясь в годичных циклах религиозных празднеств. Здесь явно доминирует архаичное, внеисторическое, восприятие времени как некоего замкнутого круга, в котором все постоянно возвращается к исходной точке, прошлое и настоящее как бы слиты в одно застывшее целое, а будущего вообще нет.
Правда, открытие миниатюрного фриза из Акротири как будто дает основание для пересмотра давно уже сложившихся представлений о внеисторичности минойского искусства. Художники, создавшие эту необыкновенно сложную, буквально ≪перенаселенную≫ множеством фигур людей и животных живописную композицию, явно пытались запечатлеть в ней какое-то конкретное событие из истории их родного острова Феры. Но в произведениях древневосточного искусства, изображающих подлинные или вымышленные исторические события, почти всегда присутствует ярко выраженное личностное героическое начало. В основных эпизодах ≪морского фриза≫ царит, напротив, полная анонимность. Здесь, как это вообще принято в минойском искусстве, различаются между собой только большие группы лиц, но не сами эти лица.
Таким образом, можно предположить, что минойцы знали только один вид героизма - героизм массовый. Но непонимание роли личности в истории, как правило, свидетельствует о неразвитости или размытости самого исторического чувства.
Правда, странный отпечаток взвинченности, который лежит на многих произведениях критского искусства, я недостатком назвать не могу. "Изображенные на них фигуры людей и животных нередко как бы вибрируют от страшного внутреннего напряжения, совершают резкие конвульсивные движения и вытягиваются, как в эпилептическом припадке. Сцены такого рода выдают скрытый невротизм психического склада минойцев, очевидно, присущую ему раздвоенность, довлеющее над ним ощущение пограничности и крайней непрочности своего положения в мире на стыке добра и зла, жизни и смерти."
Это очень важно, это приоткрывает нам правду о том, что жизнь и мировоззрение минойцев не были идиллическими, как это может показаться при беглом знакомстве с их искусством. Ю.В. Андреев назвал их искусство "экстатическим" - именно поэтому оно волнует, и оно прекрасно.
Далее, нельзя не отметить странное и притягательное сочетание реальности и фантасмагории в минойской живописи. Так, критские художники замечательно передавали стремительное движение (оттого их искусство называют еще "кинетическим"), на что не решались даже прославленные творцы эллинской классической эпохи, но тот же "летящий галоп" любили приписывать и быкам, которым он не свойствен; реалистически изображенные птицы и растения сочетают в себе черты разных видов; есть и другие примеры такого рода "сюрреализма". Одни называют это первобытным архаизмом, но я бы просто сказала, что они видели мир иначе, чем мы.
Особенности отдельных фресок
Наиболее ранней фреской в Кносском дворце считается так называемый «Собиратель шафрана» (возможно, 18 или 17 в. до н.э). Эта небольшого размера фреска изображает, наверное, мальчика, собирающего белые цветы шафрана и складывающего их в корзину. Но так как от его фигуры сохранился только торс без головы, некоторые исследователи восстанавливают его как обезьяну, ссылаясь на синий цвет его тела. Против этого как будто говорят стройные и тонкие пропорции и украшения, надетые на руки и талию. Но в данном случае интересна не столько тема, сколько стиль изображения. Фигура «собирателя шафрана» представлена в профиль, в сильном и довольно верно переданном движении. Белые цветы и причудливые скалы, на которых они растут, видны не только внизу картины, но и вверху, над головой мальчика. Создается впечатление, что художник изобразил сад, в котором происходит действие, как бы сверху, в плане - своеобразный прием передачи пространства на плоскости, знакомый и другим искусствам древности. Растения переданы верно, но в то же время стилизованно. Нанося на красный фон силуэты зелено-голубоватой фигуры и цветов, похожих на былые языки пламени, мастер добивается впечатления движения и гибкости. Проблема анатомически правильной передачи форм тела им не ставится, но зритель об этом и не жалеет.
Здесь вызывает восхищение не только гармония ярких красок, но и переданное художником движение, пусть и за счет деформации фигуры. Можно сказать, что динамика в ущерб форме - одна из самых характерных черт критского искусства, что заметно отличает его от искусства других народов того времени.
Образцы ранней критской живописи свидетельствуют о растущем интересе художников к воспроизведению окружающей их действительности. Свойственное критянам чувство красоты живой природы, проявившееся в умелом расположении дворцов, в еще большей степени ощущается в их живописи. Природа для них была одухотворенной, они обожествляли ее проявления; по-видимому, их мировоззрение в целом было свободно от догматизма и консервативности древневосточных культов, способствовуя этому в высшей степени живому и свежему восприятию и столь же непосредственной передаче в искусстве как отдельных элементов, так и целых картин из жизни природы.
Черты, проявившиеся уже в ранних фресках, в совершенстве выразились в критской живописи времени расцвета Новых дворцов. К числу лучших образцов ее принадлежит фриз из маленького помещения в Агиа Троаде (конец 17 - начало 16 в. до н.э.). Вообще, фрески из Агиа Троады с изображением растений и животных обладают очень большой реалистической наблюдательностью и при этом особенной красочной тонкостью. На фризе, высота которого составляла всего несколько десятков сантиметров, художник развертывает картину скалистого пейзажа, поросшего различными растениями, населенного птицами и дикими животными. Уже не стилизованно, а вполне естественно и правдиво, но в то же время изящно передает художник то заросли цветов, то изящно изгибающиеся ветви куста. Художник хорошо нашел и гибкую, осторожную поступь кошки и спокойствие не замечающего опасности фазана.
Жизненно верные изображения животных, хорошо передающие их внешний облик, есть и в египетском искусстве. Но между ними существуют глубокие стилистические различия: египетские фрески, может быть, точнее по исполнению деталей, но насколько ярче и трепетнее критские мастера воспроизвели движение, жизнь, наполняющие их произведения. Только в некоторых росписях времени Тель-Амарны египетское искусство поднималось до решения таких проблем.
В кносских росписях, несмотря на все их богатство и совершенство, лишь немногие могут сравниться с фресками из Агиа Троады. Наиболее близок им фриз с куропатками, украшавший одно из помещений Караван-сарая. Он чуть суше по исполнению; трактовка скал, среди которых изображены птицы, отличается некоторой узорчатостью; как и во фреске «Собиратель шафрана», скалистый пейзаж обрамляет фриз снизу и сверху. Но такого трепета жизни в этой фреске уже нет.
Непосредственная свежесть восприятия природы отличает и фреску «Синие дельфины и цветные рыбы» на голубом фоне моря, на стене одного из «помещений царицы» в Кноссе.
Большинство фресок, украшавших залы дворца, изображают события из жизни его обитателей; они интересны не только своими художественными достоинствами, но и тем материалом, какой они дают для изучения обычаев и обрядов критян. Придворные дамы, присутствующие на празднествах, происходящих при большом стечении народа; танцовщица с развевающимися от быстрого движения локонами; смелые акробатические упражнения с бешено несущимся быком; торжественное шествие юношей и девушек, несущих дары владыке Кносса; и, как воспоминание об источнике всех благ, море - изображение беспечно резвящихся в морских волнах дельфинов. Таковы некоторые из сюжетов кносских росписей.