Материал: Bromlei_yu_v_markov_g_e_etnografiya
полосы от Урала до Верхнего Приобья. В настоящее время в Обь-Иртышском бассейне обитают
угорские народы — ханты и манси. К самодийским (самоедоязычным) принадлежат селькупы
на Средней Оби, энцы в низовьях Енисея, нганасаны, или тавгийцы, на Таймыре, ненцы,
населяющие лесотундру и тундру Евразии от Таймыра до Белого моря. Некогда небольшие
самодийские народности обитали и в Южной Сибири, на Алтае-Саян-ском нагорье, но остатки
их — карагасы, кой-балы, камасинцы и др. — были тюркизированы в 18 —19 вв.
Целый ряд народов Сибири по установившейся научной традиции называют «палео-
азиатами», предполагая в них потомков древнейших обитателей азиатской части СССР. Вопрос
этот очень сложный, так как даже приблизительно не известно, где и в какую археологическую
эпоху первоначально формировались те или иные «палеоазиатские» этнические общности. Во
всяком случае, ученым ясно то, что, видимо, никогда не существовало единой
«палеоазиатской» этнолингвистической семьи, ибо условно причисляемые к ней нынешние
языки весьма различны в лингвогенетическом отношении.
Только три «палеоазиатских» народа — чукчи, коряки и, вероятно, ительмены —
составляют генетическое языковое единство, группу чукотско-камчатских языков. Остальные
«палеоазиатские» языки стоят особняком друг от друга, да и с другими языковыми общностями
Сибири им трудно подыскать какие-либо прямые генетические соответствия. Это языки
небольших народностей — кетов на Среднем Енисее, колымских юкагиров с примыкающими к
ним чуванцами, нивхов (гиляков) в низовьях Амура и на Северном Сахалине. Столь же условно
причисление к «палеоазиатским» своеобразных, но генетически родственных друг другу языков
советских эскимосов на Чукотке и о-ве Врангеля и алеутов на Командорских островах.
Современная наука располагает некоторыми данными относительно того, что
«палеоазиатским» эскимосскому и чукотско-камчатским языкам на Крайнем Северо-Востоке
Азии в отдаленные времена предшествовали какие-то иные языки (соответственно этнические
группировки), которые и могут считаться, по-видимому, древнейшими «палеосибирскими».
О том, что в глубинных этногенетических основаниях многих народов Сибири залегают
очень древние «аборигенные пласты», свидетельствуют данные антропологии. В самом деле,
все коренные народы Восточной Сибири и Дальнего Востока монголоидны по основным
особенностям их антропологических типов. Монголоидами, видимо, были и древние обитатели
верхнепалеолитических стоянок этого региона (яркий пример: костные останки архаического
монголоида на Афонтовой горе в Красноярске). Монголоидный тип населения Сибири
генетически мог зародиться только в Центральной Азии. Археологи доказывают, что
палеолитическая культура Сибири развивалась в том же направлении и в сходных формах, что
и палеолит Монголии. Исходя из этого, археологи полагают, что именно эпоха верхнего
палеолита с его высокоразвитой охотничьей культурой была наиболее подходящим
историческим временем для широкого заселения Сибири и Дальнего Востока «азиатским» —
монголоидного облика — древним человеком.
Монголоидные типы древнего «байкальского» происхождения хорошо представлены сре-
ди современных тунгусоязычных групп населения от Енисея до Охотского побережья, также у
колымских юкагиров, отдаленные предки которых, возможно, предшествовали эвенкам и
эвенам на значительном пространстве Восточной Сибири. Северовосточные «палеоазиаты»—
эскимосы, чукчи и коряки — принадлежат к особо выделенной арктической монголоидной расе
второго порядка, генетически связанной с каким-то очень древним населением материковой и
приморской части Северо-Восточной Азии. Не менее древен специфический амуро-
сахалинский физический тип нивхов (гиляков), который сложился в результате
этногенетического взаимодействия североазиатских и тихоокеанских антропологических
популяций.
Среди значительной части алтаеязычного населения Сибири — алтайцев, тувинцев, яку-
тов, бурят и др. — распространен наиболее монголоидный центрально-азиатский тип,
представляющий собой сложное расово-гене-тическое образование, истоки которого восходят к
смешавшимся друг с другом монголоидным группам разного времени (от глубокой древности
до .позднего средневековья).
У коренных народов к западу от Енисея наблюдается заметное ослабление монголоидных
признаков; здесь преобладает уральская раса во многих ее разновидностях, возникшая в целом
как следствие давнего и неоднократного смешения монголоидных и европеоидных групп.
Разные варианты этой расы представлены среди хантов, манси, селькупов ненцев,
западносибирских татар, северных алтайцев и шорцев.
Лингвистическая и антропологическая классификация народов Сибири помогает понять
многие, до конца еще не выясненные вопросы их этнической истории. Но советская этнография
стремится разработать и собственный историко-культурный метод типологии устойчивых и
преемственных форм целостного образа жизни этих народов, исходя из свойственных им
исторически особенных способов этнокультурной деятельности, лежащих в основании
традиционных этнических культур.
Историко-культурный метод этнографии, ретроспективно обращенный и к наиболее
отделенным временам истории Сибири, позволяет установить целый ряд региональных
историко-культурных процессов, протекавших вполне самостоятельно и во взаимодействии
друг с другом в конкретных условиях однородной и дифференцированной
природохозяйственной среды, а также под влиянием инокультурных регионов Евразии.
Следствием этих процессов, с одной стороны, было возникновение и развитие традиционно
устойчивых хозяйственно-культурных типов: 1. пеших охотников и рыболовов таежной зоны;
2) охотников на дикого оленя в Субарктике; 3} оседлых рыболовов в низовьях больших
рек (Оби, Амура, а также на Камчатке) 4. таежных охотников-оленеводов Восточной Си-
бири; 5. оленеводов тундры от Северного Урала до Чукотки; 6. охотников за морским
зверем на Тихоокеанском побережье и островах; 7. скотоводов и охотников Алтая и Саян;
8. скотоводов и земледельцев Южной и Западной Сибири, Прибайкалья и др. С другой
стороны, историческим следствием тех же процессов, развивавшихся в системе более широкого
межплеменного обмена продуктами и способами предметно-культурной деятельности, явилось
формирование пяти больших историко-этнографических областей: западно-сибирской с
южным, примерно до широты Тобольска и устья Чулыма на Верхней Оби, и северным,
таежным, и субарктическим, регионами); алтае-саянской (горнотаежной и
лесостепной смешанной зоны); восточносибирской (с внутренней дифференциацией про-
мысловых и сельскохозяйственных типов тундры, тайги и лесостепи); амурской (или амуро-
сахалинской) и северовосточной (чукотскокамчатской).
Выделенные хозяйственно-культурные типы и региональные историко-этнографические
области характеризуют собой историко-этно-графическое многообразие Сибири. Но совре-
менная наука требует ответа и на более сложные вопросы зарождения и этнической истории
коренных сибирских народов. Достаточно хорошо эта история известна со времени появления
множества русских документов о Сибири, т. е. с 17 в. Более древние периоды этой истории
реконструируются в основном по данным археологии, лингвистики и антропологии.
Правда, весь накопленный археологический материал древнейших времен (в основном ин-
тервале от 30—20 до 10—8 тыс. лет назад) отвечает скорее на вопрос о специфике хо-
зяйственного освоения Сибири первобытным человеком, нежели на вопрос о предполагаемой
этнической принадлежности различных групп первопоселенцев в степи, тайге и тундре Сибири
и Дальнего Востока. Антропологи к этому добавляют лишь то, что процессы формирования и
эволюции антропологических типов значительной части сибирских аборигенов происходили на
базе «генетического материала» верхнепалеолитического или ранне-неолитического местного
населения.
Большинство исследователей сходится на том, что наиболее реальны поиски истоков эт-
ногенеза и этнических культур палеоазиатских, уральских и алтайских по языку народов на-
чиная с эпохи развитого неолита и раннего металла (суммарно: 4—1 тысячелетия до н. э.). В
этот период известные науке локальные («племенные») культуры аборигенов Сибири по их
важнейшим признакам группировались по крайней мере в четыре больших региона:
западносибирский, енисейско-байкало-ленский, средне- и нижнеамурский, северо-восточный
(охотско-камчатско-чукотский). Возможно, что этим культурным регионам соответствовали
какие-то этнолингвистические общности. Так, многие соображения свидетельствуют в пользу
того, что уральская (угорская и самодийская) языковая общность формировалась в Западной
Сибири, первоначально в лесостепной и южнотаежной области от Среднего Урала до Верхнего
Приобья. В Восточной Сибири, вокруг Байкала и в Енисейско-Ленском междуречье, вероятно,
формировалось то древнейшее «палеоазиатское» население, которое — по его предполагаемым
потомкам юкагирам — может быть условно названо «протоюкагирским». Древний
палеоазиатский пласт, но иного происхождения, угадывается в носителях неолитических
культур Охотско-Камчатского побережья. Это был «проточу-котско-камчатский»
этнолингвистический пласт, включивший в свой состав еще более архаичные этнические
группы крайнего Северо-Востока Азии. Наконец, неолитические обитатели Среднего и
Нижнего Амура вполне могут быть признаны «палеоазиатскими» предками нивхов.
Сложнее обстоит дело с решением проблемы этногенеза народов алтайской языковой
семьи, формировавшейся поначалу в среде весьма подвижного степного населения Цент-
ральной Азии, за пределами южной окраины Сибири. Размежевание этой общности на про-
тотюрков и протомонголов произошло на территории Монголии в пределах 1 тысячелетия до н.
э. В Сибири позднее расселялись уже вполне сформировавшиеся порознь древние тюрки
(предки саяно-алтайских народов и якутов) и древние монголы (предки бурят и ой-ратов-
калмыков). Область зарождения первичных тунгусоязычных племен находилась в Восточном
Забайкалье, откуда и началось около рубежа нашей эры передвижение пеших охотников
протоэвенков на север, в Енисейско-Ленское междуречье, а также впоследствии и на Нижний
Амур.
Самостоятельное течение этнокультурного развития народов Сибири неоднократно, ос-
ложнялось внешними переселениями и хозяйственно-бытовыми воздействиями. В конце 3 —
начале 2 тысячелетия до н. э. в Южной Сибири существовала афанасьевская культура
пастушеских скотоводов, типичных европеоидов по внешнему облику. Исследованные ар-
хеологами вещественные остатки их жизни сходны с одновременными им вещами на тер-
ритории Средней Азии и Нижнего Поволжья, где в древности формировались некоторые
протоиранские (индоевропейские) племена, также европеоидного облика. Эти вполне со-
поставимые факты порождают гипотезу о ранних «европейско-сибирских» этнокультурных
контактах.
Интересна, хотя и загадочна в этногенети-ческом плане яркая самусьская культура мед-
но-бронзовых изделий 15— 13 вв. до н. э., как бы вдруг возникшая и распространившаяся по
лесостепи от Томского Приобья до Тюменского Зауралья, а затем исчезнувшая, оставив
некоторые свои традиции в кулайской (вероятно, южносамодийской) культуре железного века.
Существует мнение, что носители самусьской культуры отошли в таежную зону в связи с
расселением на юге Западной Сибири пришедших с запада андроновских пас-тушеско-
земледельческих племен древнеиран-ского происхождения. Под несомненным воздействием
этих племен уралоязычное население Иртышско-Обского междуречья поднялось на новую
ступень культуры — частично восприняло навыки сельского хозяйства и медно-бронзовой
металлургии, ранние формы бытовой утвари, в частности керамику со сложным
геометрическим орнаментом.
Эпоха раннего металла (2 — 1 тысячелетий до н. э.) в Сибири вообще характеризуется
многими потоками южных культурных влияний, доходивших до низовьев Оби и п-ова Ямала,
до низовьев Енисея и Лены, до Камчатки и берингоморского побережья Чукотского п-ова. Но
разумеется, наиболее значительными, сопровождаемыми этническими включениями в
аборигенную среду, эти явления были в Южной Сибири, Приамурье и Приморье Дальнего
Востока. На рубеже 2— 1 тысячелетий до н. э. имело место проникновение в Южную Сибирь, в
Минусинскую котловину и Томское Приобье степных скотоводов центрально-азиатского
происхождения, оставивших памятники карасукско-ирменской культуры. По убедительной
гипотезе, это были предки кетов, которые позднее под давлением ранних тюрок отошли далее
на Средний Енисей, а частично смешались с ними. Эти тюрки — носители таштыкской культу-
ры 1 в. до н. э. — 5 в. н. э. — разместились на Алтае-Саянах, в Мариинско-Ачинской и Ха-
касско-Минусинской лесостепи. Они занимались полукочевым скотоводством, знали зем-
леделие, широко пользовались железными орудиями, строили многоугольные бревенчатые
жилища, имели упряжных лошадей и верховых домашних оленей. Возможно, что именно через
их посредство домашнее оленеводство стало распространяться в Северной Сибири. Но время
действительно широкого расселения ранних тюрок по южной полосе Сибири, к северу от
Саяно-Алтая и в Западном Прибайкалье, — это, вернее всего, 6 — 10 вв. н. э. Между 10 и 13 вв.
начинается передвижение прибайкальских тюрок на Верхнюю и Среднюю Лену, что положило
начало формированию этнической общности самых северных тюрок — якутов и объякученных
долган.
Железный век, наиболее развитый и выразительный в Западной и Восточной Сибири, в
Приамурье и Приморье на Дальнем Востоке, был ознаменован заметным подъемом про-
изводительных сил, ростом народонаселения и увеличением разнообразия средств культуры не
только в прибрежьях крупных речных коммуникаций (Оби, Енисея, Лены, Амура), но и в
глубинных таежных районах. Обладание хорошими транспортными средствами (лодками,
лыжами, ручными нартами, упряжными собаками и оленями), металлическими орудиями и
оружием, промысловыми снастями, добротной одеждой и переносными жилищами, а также
совершенными способами ведения хозяйства и заготовки пищи впрок, т. е. важнейшими
хозяйственно-культурными изобретениями и трудовым опытом многих поколений, позволило
ряду аборигенных групп широко расселиться по труднодоступным, но богатым зверем и рыбой
таежным местностям Северной Сибири, освоить лесотундру и выйти к побережью Ледовитого
океана.
Значительные передвижения в северной по-лоБине Западной Сибири совершали угорские
и самодийские группы. В раннем средневековье они обитали не только в бассейне Нижнего и
Среднего Приобья, но и освоили Северный Урал, отчасти Припечорье, Ямал и лесотундру
между низовьями Оби и Енисея. На Крайнем Севере Западной Сибири и в тундре к западу от
Полярного Урала стала складываться ненецкая (самоедо-юрацкая) народность. От Таза до
Нижнего Енисея распространилась новая самоедоязычная общность — лесных и тундровых
энцев. Отсюда самодийцы проникли и на Таймыр, где, смешавшись с местными палеоазиатами
юкагирского ствола, образовали народность нганасан
Но пожалуй, наибольшие переселения с широким освоением тайги и ассимилятивным
внедрением в «палеоазиатско-юкагирское» население Восточной Сибири совершили тунгу-
соязычные группы пеших и оленных охотников на лося и дикого оленя. Перемещаясь в
различных направлениях между Енисеем и Охотским побережьем, проникая из северной тайги
на Амур и в Приморье, вступая в контакты и смешиваясь с иноязычными обитателями здешних
мест, эти «тунгусские землепроходцы» в конечном итоге образовали многочисленные группы
эвенков и эвенов и аму-ро-приморские народности. Средневековые тунгусы, сами овладевшие
домашними оленями, способствовали распространению этих полезных транспортных животных
среди юкагиров, коряков и чукчей, что имело важные последствия для развития их хозяйства,
культурного общения и изменений в общественном строе.
Наименее подвижными и в хозяйственных занятиях и в бытовой сфере оказались оседлые
рыболовы и охотники за морским зверем в низовьях Амура и на Сахалине (нивхи), на Камчатке
(ительмены), на Чукотке (эскимосы и береговые, «сидячие» чукчи). Однако и они не остались в
полной изоляции от внешних культурных воздействий, переживая одновременно и внутренние
социально-бытовые перемены.
Необходимо особо подчеркнуть, что ко времени прихода русских в Сибирь коренные
народы не только лесостепной полосы, но также тайги и тундры отнюдь не находились на той
стадии социально-исторического развития, которую можно было бы считать глубоко пер-
вобытной. Социально-экономические отношения в ведущей сфере производства условий и
форм общественной жизни у многих народов Сибири достигли довольно высокой ступени
развития уже в 17 — 18 вв. Этнографические материалы 19 столетия констатируют
преобладание у народов Сибири отношений патриархально-общинного строя, связанного с
натуральным хозяйством, простейшими формами соседско-родственной кооперации, общинной
традицией владения угодьями, организации внутренних дел и сношений с внешним миром при
достаточно строгом учете «кровных» генеалогических связей в брачно-семейной и бытовой (по
преимуществу религиозно-обрядовой и непосредственного общения) сферах. Основной
социально-производственной (включающей в себя все стороны и процессы производства и
воспроизводства человеческой жизни), общественно-значимой единицей социальной структуры
у народов Сибири была территориально-соседская общность, внутри которой
воспроизводились, передавались от поколения к поколению и накапливались все необходимые
для существования и производственного общения материальные средства и навыки,
общественные и идеологические отношения и свойства. Как территориально-хозяйственное
объединение это могло быть отдельное оседлое поселение, группа взаимосвязанных
промысловых стойбищ, локальное сообщество полукочевников.
Но этнографы правы и в том, что в бытовой сфере народов Сибири, в их генеалогических
представлениях и связях долгое время сохранялись живые остатки прежних отношений
патриархально-родового строя. К числу таких стойких явлений следует прежде всего отнести
родовую экзогамию, распространенную на довольно широкий круг родственников в нескольких
поколениях. Существовали многие традиции, подчеркивающие святость и нерушимость
родового начала в общественном самоопределении индивида, его поведении и отношении к
окружающим людям. Высшей добродетелью считалась родственная взаимопомощь и
солидарность даже в ущерб личным интересам и делам. В центре внимания этой родовой
идеологии находилась разросшаяся отцовская семья и ее боковые патронимические линии.
Учитывался и более широкий круг родственников отцовского «корня» или «кости», если,
конечно, они были известны. Исходя из всего этого, этнографы полагают, что в истории
народов Сибири отцовско-родовой строй представлял собой самостоятельную, весьма
длительную стадию развития первобытнообщинных отношений, но в поле зрения письменных
и этнографических источников он оказался уже в сильно модифицированном— упадочном или
осложненном новыми социальными явлениями виде.
Что же касается проблемы, предшествующей отцовскому роду материнско-родовой
организации, то обоснование факта ее существования в Сибири носит характер гипотетической
реконструкции на материале некоторых реликтовых явлений, которые могут быть истолкованы
по моргановской схеме архаического материнского рода. Например, ссылаются на бытование у
кетов, энцев и нганасан экзогамных норм, исключающих брачные связи с партнерами как
отцовского, так и материнского счета родства. Эту билатеральность экзогамной системы
некоторые авторы объясняют как сохранившееся свидетельство такой исторической стадии,
когда на севере Сибири отцовский род еще не получил всех прав по отношению к своим
членам, а материнский род еще не утратил прежних прав по отношению к потомкам своих
членов, перешедших в другой род. Ссылаются также на старинный обычай поселения молодого
мужа в семье его жены у юкагиров, эскимосов, ительменов, нивхов. У юкагиров известен
старый порядок, при котором жених отрабатывал право взять жену в доме будущего тестя, а
затем поселялся у него в качестве зятя.
Однако все эти явления существовали в рамках промысловой общины с подчеркнутым
преобладанием родства и норм обычного права по отцовской линии. Производственные и
бытовые отношения между мужчинами и женщинами в семье и локальной общине строились
на основе разделения труда по полу и возрасту. Значительная роль женщины в домашнем
хозяйстве была отражена в идеологии многих сибирских народов в форме культа
мифологической «хозяйки очага» и связанного с ним обычая «хранения огня» реальной
хозяйкой дома.
Следует, впрочем, учитывать, что используемый этнографами сибирский материал
прошлых столетий наряду с архаикой показывает и очевидные признаки давнего упадка и
разложения родовых отношений. Даже в тех местных обществах, где социально-классовое
расслоение не получило сколько-нибудь заметного развития, обнаруживались черты, пре-
одолевающие родовое равенство и демократию, а именно: индивидуализация способов
присвоения материальных благ, частная собственность на продукты промыслов и предметы
обмена, имущественное неравенство между семьями, местами патриархальное рабство и
кабала, выделение и возвышение правящей родовой знати и т. д. Эти явления в тех или иных
разновидностях отмечены документами 17 — 18 вв. у обских угров и ненцев, сая-но-алтайских
народов и эвенков. Этнография 19 в. обнаружила того же характера патриархально-общинные
порядки на Нижнем Амуре и у северо-восточных палеоазиатов.
Тюркоязычным народам Южной Сибири, бурятам и якутам в указанное время была
свойственна специфическая улусно-племенная организация, сочетающая в себе порядки и
обычное право патриархальной (соседско-род-ственной) общины с господствующими инсти-
тутами военно-иерархического строя и деспотической властью племенной знати. Царское
правительство не могло не считаться с такой сложной социально-политической ситуацией и,
признавая влиятельность и силу местной улусной знати, практически передоверяло ей
фискально-полицейское управление рядовой массой сообщинников.
Необходимо учитывать и то, что российский царизм не ограничивался только сбором дани
— ясака с коренного населения Сибири. Если так обстояло дело в 17 в., то в последующие
столетия государственно-феодальная система стремилась максимально использовать
производительные силы этого населения, налагая на него все большие платежи и натуральные
повинности и лишая его права верховной собственности на все земли, угодья и богатства недр.
Составной частью экономической политики самодержавия в Сибири было поощрение торговой
и промышленной деятельности российского капитализма и казны. В пореформенный период
усилился поток аграрного переселения в Сибирь крестьян из Европейской России. Вдоль