и строго посмотрел на свою большую, с узловатыми пальцами руку, державшую повод.
Варя, ссутулившаяся рядом с ним, вдруг упала на шею лошади и громко, истерически заплакала; ее длинные растрепавшиеся косы свесились чуть не до земли и вздрагивали. Лошадь устало повела ушами и подобрала отвисшую губу. Чиж, покосившись на Варю, тоже всхлипнул и отвернулся.
Глаза Левинсона несколько секунд еще стояли над людьми. Потом он весь как-то опустился и съежился, и все вдруг заметили что он очень ослаб и постарел. Но он уже не стыдился и не скрывал своей слабости; он сидел потупившись, медленно мигая длинными мокрыми ресницами, и слезы катились по его бороде... Люди стали смотреть в сторону, чтобы самим не расстроиться.
Левинсон повернул лошадь и тихо поехал вперед. Отряд тронулся следом.
— Не плачь, уж чего уж... — виновато сказал Гончаренко, подняв Варю за плечо.
Всякий раз, как Левинсону удавалось забыться, он начинал снова растерянно оглядываться и, вспомнив, что Бакланова нет, снова начинал плакать.
Так выехали они из леса — все девятнадцать.
Лес распахнулся перед ними совсем неожиданно — простором высокого голубого неба и ярко-рыжего поля, облитого солнцем и скошенного, стлавшегося на две стороны куда хватал глаз. На той стороне, у вербняка, сквозь который синела полноводная речица, — красуясь золотистыми шапками жирных стогов и скирд, виднелся ток. Там шла своя — веселая, звучная и хлопотливая— жизнь. Как маленькие пестрые букашки, копошились люди, летали снопы, сухо и четко стучала машина, из куржавого облака блесткой половы и пыли вырывались возбужденные голоса, сыпался мелкий бисер тонкого девичьего хохота. За рекой, подпирая небо, врастая отрогами в желтокудрые забоки, синели хребты, и через их острые гребни лилась в долину прозрачная пена белорозовых облаков, соленых от моря, пузырчатых и кипучих, как парное молоко.
Левинсон обвел молчаливым, влажным еще взглядом это просторное небо и землю, сулившую хлеб и отдых, этих далеких людей на току, которых он должен будет сделать вскоре такими же своими, близкими людьми, какими были те восемнадцать, что молча ехали сле-
70
дом, — и перестал плакать; нужно было жить и исполнять свои обязанности.
1925—1926
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
БРОНЕПОЕЗД 14-69
(глава из книги)
Мужик с перевязанной головой бешено выгнал из переулка свою игреневую лошадь.
Тело его влипало в плоскую лошадиную спину, лицо танцевало, тряслись кулаки, и радостно орала глотка:
- Мериканца пымали, братцы-ы!...
Окорок закричал:
— Ого-го-го!..
Трое мужиков с винтовками показались в переулке. Посреди них шел, слегка прихрамывая, одетый в
летнюю фланелевую форму американский солдат.
Лицо у него было бритое, молодое. Испуганно дрожали его открытые зубы, и на правой щеке, у скулы, прыгал мускул.
Длинноногий седой мужик, сопровождавший американца, спросил:
— Кто у вас старшой?
— По какому делу? — отозвался Вершинин.
— Он старшой-то, он! — закричал Окорок. — Никита Егорыч Вершинин! А ты рассказывай, как пымали-то?
Мужик сплюнул и, похлопывая американского солдата по плечу так, точно тот сам явился, со стариковской охотливостью стал рассказывать...
—Привел его к тебе, Никита Егорыч. Вознесенской мы волости. Отряд-то наш за японцем пошел далеко-о!
—Деревень-то каких?
—Селом мы воюем. Пенино село слышал, может?
—Пожгли его, бают?
—Сволочь народ! Как есть все село, паря-батюшка,
попалили, вот и ушли мы в сопки! Партизаны собрались вокруг, заговорили:
—Одну муку принимаем! Понятно! Седой мужик продолжал:
—Ехали они двое, мериканцы-то! На трашпанке в жестянках молоко везли! Дурной народ, воевать приехали, а молоко жрут с щиколадом. Одного-то мы сня-
71
ли, а этот руки задрал. Ну и повели. Хотели старосте отдать, а тут ишь — целая компания!
Американец стоял, выпрямившись по-солдатски, и, как с судьи, не спускал глаз с Вершинина.
Мужики сгрудились.
На американца запахло табаком и крепким мужицким хлебом.
От плотно сбившихся тел шла мутившая голову теплота, и поднималась с ног до головы сухая, знобящая злость.
Мужики загалдели:
— Чего-то!
— Пристрелить его, стерву!
— Крой его!
— Кончать!..
— И никаких!
Американский солдат слегка сгорбился и боязливо втянул голову в плечи, и от этого движения еще сильнее захлестнула тело злоба.
— Жгут, сволочи!
— Распоряжаются!
— Будто у себя!
— Ишь забрались!
— Просили их!
Кто-то пронзительно завизжал:
— Бе-ей!..
В это время Пентефлий Знобов, работавший раньше на владивостокских доках, залез на телегу и, точно указывая на потерянное, закричал:
— Об-о-ждь!..
И добавил:
— Товарищи!
Партизаны посмотрели на его лохматые, как лисий хвост, усы, на расстегнувшуюся прореху штанов, через которую виднелось темное тело, и замолчали.
— Убить завсегда можно! Очень просто. Дешевое дело убить. Вон их сколь на улице-то наваляли. А помоему, товарищи,—распропагандировать его—и пустить. Пущай большевистскую правду понюхат. А я так полагаю!..
Вдруг мужики густо, как пшено из мешка, высыпали хохот:
---Хо-хо-хо!.
—Хе-кче!..
— Хо-о!..
72
— Прореху-то застегни, черт!
— Валяй, Пентя, запузыривай!..— Втемяшь ему!
— Чать, тоже человек...
— На камне и то выдолбить можно.
— Лупи!!.
Крепкотелая Авдотья Стещенкова, подобрав палевые юбки, наклонилась и толкнула американца плечом:
— Ты вникай, дурень, тебе же добра хочут. Американский солдат оглядывал волосатые красно-
бронзовые лица мужиков, расстегнутую прореху штанов Знобова, слушал непонятный говор и вежливо мял в улыбке бритое лицо.
Мужики возбужденно ходили вокруг него, передвигая его в толпе, как лист по воде; громко, как глухому, кричали.
Американец, часто мигая, точно от дыма, глазами, поднимая кверху голову, улыбался и ничего не понимал.
Окорок закричал американцу во весь голос:
— Ты им там разъясни. Подробно. Нехорошо, мол.
— Зачем нам мешать!
— Против свово брата заставляют идти! Вершинин степенно сказал:
— Люди все хорошие, должны понять. Такие ж крестьяне, как и мы, скажем, пашете и все такое. Японец, он што, рис жрет, для него по-другому говорить надо!
Знобов тяжело затоптался перед американцем и, приглаживая усы, сказал:
— Мы разбоем не занимаемся, мы порядок наводим. У вас поди этого не знают за морем-то, далеко, да и опять и душа-то у тебя чужой земли...
Голоса повышались, густели.
Американец беспомощно оглянулся и проговорил: — I don’t understand! 1
Мужики враз смолкли. Васька Окорок сказал:
— Не вникат. По-русски-то не знает, бедность! Мужики отошли от американца. Вершинин почувст-
вовал смущенье.
— Отправить его в обоз, что тут с ним чертомелиться, — сказал он Знобову.
Знобов не соглашался, упорно твердя:
_________
1 Я не понимаю! (англ.)
73
— Он поймет... Тут только надо!.. Он поймет!.. Знобов думал. Американец, все припадая на ногу,
слегка покачиваясь, стоял. Чуть заметно, как ветерок стога сена, ворошила его лицо тоска.
Син-Бин-У лег на землю подле американца, закрыв ладонью глаза, тянул пронзительно китайскую песню.
— Мука мученическая, — сказал тоскливо Вершинин. Васька Окорок нехотя предложил:
— Рази книжку каку?
Найденные книжки были все русские.
— Только на раскурку и годны, — сказал Знобов,— кабы с картинками.
Авдотья пошла вперед, к возам, стоявшим у поскотины, долго рылась в сундуках, наконец принесла истрепанный, с оборванными углами учебник закона божия для сельских школ.
— Може, по закону? — спросила она.
Знобов открыл книжку и сказал недоумевающе:
— Картинки-то божественны! Нам его не перекрещивать. Не попы.
—< А ты попробуй, — предложил Васька.
— Как его. Не поймет поди!
— Может, поймет. Валяй! Знобов подозвал американца:
— Эй, товарищ, иди-ка сюда. Американец подошел.
Мужики опять собрались, опять задышали хлебом, табаком.
— Ленин, — сказал твердо и громко Знобов и как-то нечаянно, словно оступаясь, улыбнулся.
Американец вздрогнул всем телом, блеснул глазами и радостно ответил:
— That is a boy! 1
Знобов стукнул себя кулаком в грудь и, похлопывая ладонью мужиков по плечам и спинам, почему-то ломаным языком прокричал:
— Советская республика!
Американец протянул руки к мужикам, щеки у него запрыгали, и он возбужденно закричал:
— Ура! Hourray! All right!2
Мужики радостно захохотали.
— Понимает, стерва.
— Вот сволочь, а!
1 Вот это парень! (англ.)
3 Прекрасно! (англ.)
74