— Пентя-то,Пентя-то по-американски кроет! - Ты ихних-то буржуев по матушке, Пентя!
Знобов торопливо раскинул учебник закона божия и, тыча пальцем в картинку, где Авраам приносил в жертву Исаака, а вверху на облаках висел бог, стал разъяснять:
- Этот, с ножом-то - буржуй. Ишь брюхо-то выпустил, часы с цепочкой только. А здесь, на бревнах-то, пролетариат лежит. понял! Про-ле-та-ри-ат!
Американец указал себе рукой на грудь и, протяжно и радостно заикаясь, громко проговорил:
- Про-ле-та-ри-ат!..
Мужики обнимали американца, щупали его одежду и изо всей силы жали его руки, плечи. Васька Окорок схватил его за голову,и заглядывая в глаза,восторженно орал:
—Парень, ты скажи та-ам. За морями-то...
—Будет тебе, ветрень, — говорил любовно Верши-
нин.
Знобов продолжал:
—Лежит он, пролетариат, на бревнах, а буржуй его режет. А на облаках-то — японец, американка, англичанка, вся эта сволочь, империализма самая сидит.
Американец сорвал с головы фуражку и завопил:
—Империализм!Долой!
Знобов с ожесточением швырнул фуражку оземь.
—Империализм с буржуями - к чертям. Син-Бин-У подскочил к американцу и, подтягивая
спадающие штаны, торопливо проговорил:
— Русики ресыпубылика-а. Китайси ресыпубылика. Мериканысы ресыпубылика-а, пухао. Нипонс, пухао, нала, нада ресыпубылика-а. Кыра-а-сна ресыпубылика; нада, нада...
И оглядевшись кругом, встал на цыпочки и, медленно подымая большой палец руки кверху, проговорил:
— Шанго. Вершинин приказал:
— Накормить его надо. А потом вывести на дорогу и пустить.
Старик конвоир спросил:
да?— Глаза-то завязать как поведем? Не приведет сю-
Мужики решили:
— Не надо. Не выдаст.
75
ВИКТОР КИН
ПО ТУ СТОРОНУ
(главы из романа)
Когда встали из-за стола и, толпясь, разбирали пальто и шапки, Матвеев подошел к Николе и отвел его в сторону.
—А я? — спросил он несколько застенчиво. Никола взглянул на него с сомнением.
—Но ведь у вас — это самое... Вы же больны.
—Теперь я здоров. Почти.
—А это?
—Это? Немного мешает.
—Смотрите, работенка не из легких.
—Ничего. Бывало и хуже. Да я не так уж плох. Никола вытер лоб и отвел глаза от его ноги.
—Знаете что? Давайте подкрепитесь немного. Потом подумаем.
—Новая нога у меня не вырастет, — возразил Матвеев, нервно передернув плечами. — Пустяки, берите меня какой я есть. Вместе с костылями. На какую угодно работу, все равно.
—В том-то и дело, что подходящей работы нет.
—Не может быть! Давайте неподходящую. Вы не смотрите на мою ногу, это ничего.
Он начал волноваться. Крупное лицо Николы было неподвижно, и Матвеев понял, что его нелегко будет пронять.
—Но не в этом суть. Ведь есть же какая-нибудь работа, которую я мог бы делать. Расклейка, например? Потом я мог бы пойти вместе с парнями резать провода. Вы говорили, что можно даже послать девушек. Неужели я хуже их?
Он с отчаянным усилием перевел дух и ждал ответа, заглядывая ему в глаза. «Черт побери, — думал он,— экое упрямое животное!»
Никола осторожно переступил с ноги на ногу.
—Право, не знаю, — сказал он нерешительно, — как тут быть.
Матвеев наклонился к нему.
—Вы хотите сказать, — проговорил он обидчиво,— что я никуда не годен, да?
—Я этого не говорил.
—Но вы так думаете. Я это вижу.
—Я думаю, что вам надо хорошенько отдохнуть.
76
— Несколько недель я лежал в кровати. Да какое вам дело? Скажите прямо — берете меня или нет?
Он начал выходить из себя. Это была его последняя ставка, и невозможно было удержать рвущийся голос.
— Так нельзя с маху решать. Да вы не волнуйтесь.
— А вы не виляйте! Это дело докторов — разговаривать о болезнях. Мне надоело тут сидеть. Если — нет, то говорите сразу.
В черных глазах Николы он увидел свой приговор, и ужас ударил его в грудь, как кулак.
— Нет, — сказал Никола.
— Нет?
Кони, ломающие полынь, и ослепительные клинки, и желтая пыль метнулись перед его глазами. Ему стало страшно, потому что ломалось последнее, и он хватался за это последнее обеими руками.
— Может быть, все-таки можно? — спросил он униженно и покорно. — Что-нибудь?
Никола покачал головой.
Тогда он взбесился. Что-то лопнуло в нем, как струна; после, вспоминая это, он мучительно стыдился своих слов. Но у каждого человека есть право быть бешеным один раз в жизни, и его минута наступила.
— Думаете, что я никуда не годен? — сказал он, захлебываясь. — Отработался?
Это было начало, а потом он назвал Николу канальей и опрокинул стакан и заявил, что ему наплевать на все. Он хотел куда-то жаловаться и говорил какие-то ему самому непонятные угрозы. Мельком он увидел покрасневшее лицо Безайса, который сидел и перебирал край скатерти. Но остановиться уже нальзя было. Матвеев говорил, пока не вышел запас его самых бессмысленных и обидных слов. Ему хотелось сломать что-нибудь. Он замолчал и, подумав, прибавил совершенно некстати:
— Я член партии с восемнадцатого года.
Только теперь он заметил, что все замолчали и смотрят на него. Но ему было все равно. Э, пропади они пропадом! У него было одно желание: схватить Николу за плечи и трясти, пока он не посинеет. Никогда еще мысль о своем бессилии не мучила его, как теперь.
Никола смотрел вниз и носком ботинка шевелил окурок на полу.
— Можете обижаться, — продолжал Матвеев, тяжело дыша. — Мне наплевать. Но я вам покажу еще!
Никола взял его под руку.
77
— Знаете, что я вам скажу, — начал он тихо, чтобы другие не слышали, — вы горячий малый, но я не обижаюсь. Если вы настаиваете, чтобы я говорил с вами начистоту, то я вам скажу.
— Я ни на чем не настаиваю, — возразил Матвеев, подергивая руку, которую держал Никола. — Это все равно. Мне наплевать.
Никола отвел его в угол, не выпуская руки. Матвеев безразлично оглядел его плотную фигуру. Он сказал правду: ему было все равно.
— Слушайте, паренек,— начал Никола,—Вы коммунист. И вот у вас есть дело, которое вам поручено и которое надо во что бы то ни стало сделать. Партийное дело, понимаете? Да, кроме того, еще и опасное. Вы будете изо всех сил стараться, чтобы выполнить его как можно лучше. Так? И вот приходит человек, который говорит: возьмите меня с собой. Возьмете вы его, если он будет вам мешать? Понимаете— мешать? Нет, не возьмете, будь он хоть ваш родной брат. У работы свои права, и она этого не признает. То-то и оно. Если б это было мое дело, то я б вас взял. Но это дело партийное. Поэтому я вас не беру. Не потому, что я не имею права или боюсь что вас убьют,—а потому, что вы будете мешать нам всем.
— Чем же я буду мешать?
— Чем? Очень просто. Это не игра. Там будет драка. А драться вы не можете, это же понятно. Не обижайтесь. Значит, кому-то придется за вами присматривать. На костылях вы далеко не убежите —значит, будете задерживать других. Поймите меня и бросьте это. Вы же член партии и знаете, что такое работа.
Матвеев поежился. Он отнял свою руку у Николы, повернулся и пошел к двери, чувствуя, что все глядят ему в спину.
В его комнате был густой черный мрак, и лунный свет лежал кое-где оранжевыми пятнами. Около стола он ударился локтем, но боль отозвалась минут через пять. Добравшись до кровати, он сел, чувствуя себя ограбленным.
Так он сидел около часа, пока в соседней комнате не стихло все.
Тогда он вынул из-под подушки револьвер и, наклонившись к окну, заглянул в дуло.
— Как живем? — пробормотал он.
Дуло преданно смотрело ему в глаза. У револьвера была простая, честная душа, какая бывает у больших
78
и сильных собак. Он выручал Матвеева несколько раз раньше, в хорошее время, и готов был выручить сейчас.
Ведь бывают случаи, когда лучше самому выйти за дверь. На что он был теперь годен — без ноги, когда даже свои обходят его? Он привык жить полной жизнью и идти впереди других, а его просят отойти в сторону и не мешать.
Он осмотрел револьвер. Было трудно пойти на это, как трудно бывает выбросить старую сломанную вещь, к которой давно привык. Смерть — это скверная штука, что бы там ни говорили о ней.
— Привычки нет, — пробормотал он, взводя курок. Он поднял руку, чтобы выплеснуть жизнь одним взмахом, как выплескивают воду из стакана. Это был
плохой выход, но ведь он не хвастался им.
Но была, очевидно, какая-то годами выраставшая сила, которой он не знал до этого дня. На полу, в лунном квадрате, он увидел свою тень с револьвером у головы и тотчас же вспомнил избитые фразы о трусости, о театральности, о нехорошем кокетстве со смертью, — и ему показался смешным этот банальный жест самоубийц. Такая смерть была бесконечно опошлена в «дневниках происшествий», в праздной болтовне за чайными столами всего мира — да и сам он всегда считал самоубийц самыми худшими из покойников. Несколько минут он сидел, глядя на свою тень и нерешительно царапая подбородок, а потом осторожно, придерживая пальцем, спустил курок. В конце концов у человека всегда найдется время прострелить себе голову.
— Представление откладывается, — прошептал он, накрываясь одеялом.
...Александра Васильевна принесла охапку дров и затопила печь. Было темно; Матвеев, не зажигая лампы, перешел к печке и целый час бессмысленно глядел на огонь. Это был конец — ему начало казаться, что он и в самом деле никуда не годен.
Пахнуло холодом, будто кто-то открыл дверь. Огромная тишина вошла в комнату, и ее дыхание шевелило волосы Матвеева. Лед на стеклах был точно прозрачный мох. Прямо в окно смотрела круглая луна, и ее неживой свет мешался с вздрагивающим отблеском печки, как на палитре смешиваются краски — голубая и красная. Тени бродили по стенам, как в брошенном доме.
Тогда Матвеев поднялся и стал терпеливо одеваться.
79