звание? А сможешь ли ты быть всюду впереди и не щадить сил, а когда надо — и жизнь в борьбе за дело коммунизма?
Они подходят, точнее, подползают, к огромной скале, с вершины которой японцы ведут огонь.
— Сворачиваем налево, — распоряжается Подкорытов вполголоса.
— А справа не лучше? — нерешительно выражает свое мнение Шлёнкин, видя что до скалы здесь гораздо ближе.
— Запомни, голова: северные ветры и дожди острее, и с северной стороны всегда бывает больше выступов, — говорит Подкорытов.
Откуда же знать Шлёнкину эти премудрости? Чтоб знать такое, надо провести жизнь в горах.
— Веди, — произносит он и ползет за Подкорытовым, часто натыкаясь в темноте на каблуки его ботинок.
Действительно, выступов у скалы на этой стороне оказывается много. Подкорытов и Шлёнкин местами поднимаются вверх, как по лестнице. Японский пулемет бьет короткими очередями. Как губителен для наших его огонь! Подкорытов знает, что пулемет посылает поток пуль в расположение бивака. Возможно, что там есть уже убитые и раненые. Надо во что бы то ни стало подавить японскую огневую точку. И потому быстрее — вперед!
Шлёнкину приходится напрягать все силы, чтобы не отстать от Подкорытова. Он расцарапал до крови руки, рассек, наскочив на острие камня, нижнюю губу, брюки его изодраны в клочья, глаза застилает пот, но Шлёнкин не сдается.
Японский пулемет выпускает длинную очередь — не меньше половины ленты — и замолкает.
Подкорытов делает прыжок куда-то в темноту. Шлёнкин на минуту теряет его из виду. Он торопится, старается нагнать Подкорытова — без него он как слепой без поводыря.
Подкорытов шарит по земле, ругается с вывертами и присказками, как только он один умеет в батальоне.
— Ушли! Куда они ушли? Ты смотри, вся земля гильзами усыпана. Сколько поди наших полегло! — И Подкорытов опять сыплет непечатными словами.
Вдруг слышится «ччи-ирк!» — звук, который появляется от скольжения железа по камню.
405
— Стой здесь, я пойду наперехват, — говорит Подкорытов.
Шлёнкин не совсем понимает, что произошло, и за- |
|
мысел Подкорытова ему неясен. |
|
— А ты сам-то |
куда идти думаешь? — спрашивает |
он.— Куда, куда! |
Слышишь, японцы удирают! — сер- |
дится Подкорытов на недогадливого Шлёнкина.
— Ну, валяй, я буду тут, — виновато говорит он, так и не поняв плана, возникшего у Подкорытова.
Тот исчезает мгновенно, словно проваливается в пропасть. Шлёнкин садится, вытирает рукавом пот с лица, настороженно прислушивается.
Появляется месяц, небо светлеет, становится виднее в горах. Воздух содрогается от разрывов гранат, от стрельбы, от эха, которое долго перекатывается по ущельям. Отзвуки боя доносятся то с одного места, то с другого.
— Жжвик! Жжвик! — слышит Шлёнкин над головой. Кто-то стреляет рядом с ним. Возможно, Подкорытов. А может быть, это японцы заметили его, Шлёнкина, и стреляют в него. Шлёнкин быстро ползет, прячется в выступе скалы, плотно прижимается к ее прохладному боку.
Он сидит не двигаясь, руки и ноги его затекают, спину ломит. Пули уже не свистят над его головой, но страх обуял Шлёнкина — ему мерещатся японцы и впереди и позади.
Слышится хруст, — вероятно, идет Подкорытов. Шлёнкин приободрился, но выходить из своего гнездовища не спешит. Когда Подкорытов подойдет поближе — он подаст голос. Шаги все отчетливее. Слышно даже, как Подкорытов дышит с шумом и хрипом.
«Что он так? Поймают его японцы на мушку», — тревожно думает Шлёнкин. Наконец в сумраке появляется фигура. Шлёнкин присматривается, и что-то чужое, не подкорытовское, угадывается в этом качающемся из стороны в сторону человеке. Шлёнкин сильнее втискивается в щель, раздвоившую скалу, и смотрит, смотрит изо всех сил на приближающегося к нему человека. Нет, это не Подкорытов! Прокофий строен и высок, а этот идет согнувшись. Он дышит так тяжело, словно где-то поблизости раздувают кузнечные мехи. Подкорытов, как бы он ни устал, какую бы тяжесть ни нес, — умеет управлять своим дыханием.
Проходит еще минута , две... Человек начинает по-
406
спешно карабкаться на скалу. Шлёнкин сидит метра на два выше человека и хорошо видит его. При свете месяца он различает, что это японец, «Прокофий его спугнул. От него, видимо, он удирает», — мелькает у Шлёнкина в уме. Японец приближается. Шлёнкина трясет. Это уже не страх, у страха есть свои сроки. Шлёнкин волнуется, он не знает на что решиться, у него много возможностей — надо выбрать одну из них, а это не просто.
Шлёнкин может выстрелить в японца, он может бросить в него гранату, но не лучше ли немного выждать еще и заколоть японца штыком. Так будет бесшумнее. Выстрел и взрыв могут привлечь других японцев, а воевать одному с несколькими — дело сложное.
Пока Шлёнкин размышляет, на чем остановить ему свой выбор, японец оказывается в трех шагах от него. Как запаленная лошадь, он падает на выступ, который несколько ниже выступа, занятого Шленкиным. Привалившись спиной к скале, японец отдыхает.
«Надо захватить его живьем», — думает Шлёнкиш Бесшумно, с великой осторожностью, он чуть подтаскивает свои ноги к обрыву. Сердце стучит, на лбу выступает пот. Пора бы прыгать, японец может подняться, уйти дальше, но в душу Шлёнкина закрадывается неприятный холодок. «Ну, прыгай на него, прыгай»,— говорит он сам себе, но секунды текут, а он сидит на прежнем месте.
«Да разве так я тогда Соловья ловил?.. Товарищ капитан... Катя... Она за такое не похвалила бы», — он как бы видит на миг ее лицо с большими глазами и слышит ее голос: «Пора!»
Схватив с головы пилотку, он падает на японца всей тяжестью своего грузного тела: Тот делает тщетную попытку сбросить его с себя, но руки Шлёнкина обретают удивительную подвижность и силу. Миг — и пилотка втолкнута в рот врага. Еще миг руки японца связаны ремнем. Он бьется и стонет, в горле у него что-то булькает, в животе страшно урчит...
Над Хинганом занимается заря...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Над Хинганом разгорается заря...
Егоров принимает решение: на командном пункте оставить за себя комвзвода Наседкина, а самому с группой солдат двинуться в горы.
Японцы, по-видимому, отступили, а частью уничто-
407
жены, стрельба стала реже. Она доносится теперь всего лишь из двух-трех мест.
Егоров мог бы и не ходить, но ему не терпится, он должен сам увидеть результаты этой горячей схватки с врагом.
С неизъяснимой нежностью думает он о своих солдатах, и тревога за них бьется в его сердце, не утихая ни на одну минуту.
Какое-то чутье подсказывает ему, что пора остановиться.
— Куделькин, просигнальте отбой, — приказыва Егоров.
Куделькин выпускает ракету. Вспыхнув зелено-го- лубым светом, она очерчивает полукруг и рвется, освещая бледно-аквамариновым светом гигантские ребра каменного чудовища.
Зеленая ракета — сигнал, означающий, что бой окончен, что если ты жив, то найди в себе силы, невзирая ни на какую усталость или ранение, вернуться к своему командиру. Тут ждет тебя одно из двух: либо отдых, заслуженный тобой тяжким трудом, либо новое боевое дело, которое потребует от тебя еще большего напряжения сил, а может быть, и жизни твоей, вступившей в неповторимую пору самого расцвета...
Егоров стоит, прислушивается, смотрит в темноту, желая во что бы то ни стало пронзить ее своим взором.
— Куделькин, повторите сигнал, — приказывает он, сам не замечая, как против своей воли подчиняется нетерпению.
Куделькин понимает, чем обеспокоен офицер. Хребты и скалы здесь высоки, а ущелья подобны колодцу — даже блеск звезд не всегда виден из них, потому что он» закрыты туманом.
Куделькин выпускает вторую ракету. Она взлетает круто и разрывается высоко, под самыми звездами.
Теперь сигнал заметит даже тот, кто оказался в этот час на дне самых глубоких щелей.
— Хорошо, Куделькин, молодец, — говорит Егоров и вытягивает шею, настораживаясь.
Где-то в стороне от него, далеко-далеко, звучат один за другим два выстрела. Это последние выстрелы боя. Наступает тишина, такая же величественная, как сам Хинганский хребет. Кажется, немыслимо ничем поколебать эту тишину, как немыслимо сдвинуть с места могучие скалы хребта.
"Далеко кто-то забрался. Интересно - кто это? Мо-
408
жет быть, Викториан Соколков, а вернее Подкорытов...
Легконогий Подкорытов», — думает Егоров, дослушав до конца перекаты последних выстрелов.
Светает. Сквозь рассеивающийся сумрак все отчетливее выступают беспорядочно нагроможненные камни. Егоров рассматривает их. Они застыли в самых необыкновенных, причудливых формах. Вот скала, похожая на слона: хобот, широкая спина, клыки, загнутые кверху, только размер этого каменного слона превосходит живого во много десятков раз.
Вот другая скала. В ней много общего... с петухом. Пушистый хвост, распадающийся на несколько перьев, круто изогнутая длинная шея и хищно раскрытый клюв.
А вот тянутся скалы, похожие на трехэтажные дома с крышами самого фантастического рисунка.
Егоров внимательно рассматривает то одну скалу, то другую. При взгляде вниз, в ущелья, замирает сердце. Это при дневном свете. Каково же было здесь солдатам ночью?!
«Как много интересного и увлекательного расскажу я ребятам, когда вернусь в школу», — думает Егоров, и мысль о школе, о том, что после войны он опять встретится с ребятами, рождает улыбку и томительно сладостное чувство.
— Товарищ старший лейтенант, слышали? — спрашивает Куделькин.
Нет, Егоров ничего не слышал — на минуту его увлекли мысли о школе, о своей гражданской профессии.
— А что ты слышал, Куделькин? — спрашивает Егоров, и в голове у него проносится: «Рано я по гражданке затосковал».
— Мне почудилось, товарищ старший лейтенант, что будто где-то в горах звякнуло железо, — отвечает Куделькин.
Другие бойцы, стоящие за Егоровым, подтверждают, что и им это почудилось.
Все замирают на своих местах. Через минуту звяканье повторяется. Егоров посылает двух бойцов пройти по гребню скалы до самого дальнего обрыва и посмотреть, не карабкается ли кто-нибудь на перевал.
Солдаты уходят. Винтовки у них взяты наизготовку— на случай, если там окажутся японцы. Становится совсем светло. Правда, туман застилает горизонт, но где-то уже восходит солнце, и его лучи покрывают небо нежнейшей позолотой.
Егоров видит, что солдаты остановились и кому-то
409