Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

—Да, господин подпоручик, я понимаю — мне надо было раньше согласиться помочь вам, вы оказались, правы.

-— Я не об этом. Ваша очень большая ошибка заключается в том, что вы считали с самого начала — Япония рано начала войну.

—Извините, но разве я не прав? Япония потерпела крах, она побеждена впервые в истории.

—И все-таки вы и сейчас ошибаетесь. Японии вообще не надо начинать войну. Не надо было в прошлом, недопустимо и в будущем. Я понимаю ход ваших мысей: величие империи, вашего императора и прочее.Но Япония воевала долго. Да и «непобедимой» теперь бывшая, понимаете, «бывшая» императорская армия считалась потому, что воевала она против слабых соседей, отсталых стран. Вы мне скажете: «А русскояпонская война?» Да, Япония тогда победила. Но кого? Мы считали, что поражение тогда понес прогнивший строй царизма; русскому народу та война была не нужна

ине понятна. А чем закончились попытки напасть на Советский Союз у Хасана и Халхин-Гола? Суровый урок получила тогда бывшая императорская армия. Не так ли?

—Извините, господин подпоручик, но... Россия в этой войне с немцами тоже поначалу терпела поражения, большие, чем императорская армия на Хасане...

—Вот даже вы как? — Королев внимательно посмотрел на японца.—Да, нам пришлось тяжело, на нас напали вероломно, как всегда поступают агрессоры. Кстати, в ту войну Япония тоже напала без объявления войны, вероломно... Излюбленный прием ваших милитаристов. Но я хочу сказать о другом... Ваша страна давно уже воевала. А результат? Ну захватили Тайвань, Корею, оккупировали большие куски Китая. И что изменилось? Ваш народ стал жить лучше? Легче стало рабочим, крестьянам? Нет! И вы отлично знаете об. этом. Разве я не прав?

■ — Япония, господин подпоручик, — упрямо продолжал Сэнда, — начала эту войну, чтобы освободить народы Азии от гнета империалистов. Япония хотела создать «Великую азиатскую сферу взаимного процветания». «Взаимного», господин подпоручик. Империалисты Америки, Англии и другие веками держали в рабстве народы Азии, и нам, японцам, богами поручено освободить их. К сожалению, мы не смогли, рано начали...

—Да... — Королев достал сигарету, закурил, пред-

415

им была прошлая война, хотят они новой войны или нет...

А за помощь спасибо. Желаю вам здоровым вернуться домой и встретить семью.

— Спасибо, — закланялся японец. — Вы были ко Мне

добры, а я только исполнил свой долг. Я расскажу всем о

том, что видел. Как вы спасали наших женщин, детей...

И я... Я никогда в жизни не возьму оружие против вас...

— Ну, это уже кое-что, — улыбнулся Королев. — Сайонара!..

— О чем ты так долго д искутировал с японцем? — спросил Морозов Королева.

— Да так... О разном. О войне и мире...

— Ну и как твоя агитация? Подействовала?

— Сомневаюсь. Мусора у него в голове под завязку. Но все равно рано или поздно, а и до таких дойдет.

— Ты так думаешь?

— Уверен!

— Ну-ну...

Поезд, половину которого составлял порожняк, мчался мимо станций, иногда с полурусскими названиями вроде «Вера-хэдзы». Харбин ждали с нетерпением. Тем более и с продуктами было туговато. На некоторых платформах поезда грудились японцы, большей частью женщины с детьми, старики. Они собирались группами, прижавшись друг к другу. Сидели неподвижно, молча, безразлично поглядывая на убегающие назад леса, поля, деревушки, могильники. Даже дети вели себя настороженно, никто из них не решался отойти от матери.

— Интересно, зачем они едут в Харбин? — спросил Морозов.

Королев, все еще чувствовавший себя виноватым, с готовностью откликнулся:

416

- Сейчас пойду спрошу. Самому интересно знать. Морозов догадался о побудительных причинах такой

готовности Королева.

- Ты, Николай, правильно меня пойми. Вот говорят: «Победителей не судят». Не очень верно это. А какой ценой победа-то досталась? Случалось, и судили, если победа неоправданно большой крови стоила. Даже подумать страшно, сколько честолюбец мог людей угробить, если власть у него большая. И такое бывало. Да... И храбрость оправданной должна быть. Знаешь, поначалу войны как случалось? Выскочит такой храбрец-ко- мандир первым из окопа и крикнет: «За мной!» А так только в крайнем случае можно. Ему же боем надо руководить, а не лихость свою показывать. Его ухлопают, останутся подчиненные без командира и такие потери понесут... А в твоем случае? Там же комбат главным был, а не ты. Он за всех и за нас головой отвечал.

А случись что с тобой? Он не перед командиром полка, перед политотделом армии за тебя отвечал бы. Помнишь, я еще на сборах об этом тебе говорил. Так как же ты без его согласия сам все решал? Ему ведь и деваться некуда было. Разве нельзя было иначе?

Королев понимал справедливость слов старшего лейтенанта и стоял, краснея от ушей до затылка. Если бы ему такое говорил кто другой, возможно, он себя внутренне оправдывал бы. Но Морозов! Николай ему верил, как старшему брату, которого у него не было и которого он хотел бы иметь.

—Учту, старшой. Ей-богу, растерялся, а не потому что... Запомню!

—Ладно, забудем. Ну, иди!

К Морозову подошел Подсосенко, который уходил поискать земляков на других платформах.

— Куда младший лейтенант подался? Там наших

нет.

— Пошел узнать, куда японцы едут.

— A-а... Так дело ясное. Я тут с нашими поговорил. Понимаешь, какое дело, старшой... Ну, и среди наших какая сволочь может найтись — трофеев поискать после драки. Ну так што он у японца может забрать? Часы или еще какую мелочь. Ведь ежели он, к примеру, чемодан с барахлом в часть приволокет, то свободно под трибунал может... Приказ-то строгий — все знают. А китайцы... Они так голыми свободно оставят, конфорки, дверцы от печки унесут. А то и прикончить могут...

14 Хрестоматия по иоторнн ДВ

417

Вот и бегут японцы туда, где наших поболее. Под охрану, значит.

— Может, и так, — раздумчиво согласился Морозов. — Да и то понять можно: такая нищета кругом — смотреть страшно. Немцы по сравнению с китайцами в раю жили. Ненависть у них к японцам такая накопилась...

— Так-то оно так, — не то соглашаясь, не то возражая, продолжал Подсосенко. — Только, скажу тебе, у бабы или дитенка последнее отбирать тоже негоже.

— Тут ты прав, — согласился Морозов. — Что же ты

еще узнал, дед-всевед?

Подсосенко пожал плечами, достал пачку коричневых японских сигарет из едкого маньчжурского табака. И, только прикурив, закашлявшись до слез и отдышавшись, тихо хохотнул:

—Тут, понимаешь, такая история случилась: и смех

игрех, бон там, — кивнул он в голову состава, ■— пятеро солдатиков едут. Ну они уже деньги получили, чудные такие, китайские. И вот на прошлой станции один молоденький стал у китайцев колбасу торговать. Видал, какая она чудная?

—Китаянка?

—Да не, колбаса. Красная такая, как нарочно покрашена. Вот солдатик взял колбасу и смотрит ее.

Акитайка разбитная такая, все зубы скалит ему. Засомневался солдатик и спрашивает: из чего, дескать, они эту колбасу производят? Ну, конешно, все плечами только пожали. Солдатик — ни слова по-китайски, а она порусски — ни бе ни ме. Тогда, значит, солдатик взял колбасу ту и этак громко: «Му-у!» А китайка головой завертела — нет, дескать. Тогда солдатик: «Мэ-э!» Китайка— нет. Солдатик опять не теряется: «Бэ-э!» Опять же — нет! Думал-думал солдатик и тонко так: «Игого!», а она — нет. Солдатик было головой даже закрутил, а потом как заорет: «Гав! Гав!» Тут эта китайка головой закивала — да, дескать! Поглядел на нее солдатик ошалело, сунул ей колбасу назад да так это, с присвистом: «Иди ты со своей колбасой к...» Даже деньги назад не возвернул.

—Признайся, насчет «Гав! Гав!» сам придумал,— рассмеялся Морозов.

— Придумал, — подтвердил Подсосенко. До «Гав! Гав!», по правде сказать, не дошло. Только думаю — чудак он. Конь, он же всякой свиньи чище. Татары или

418

башкиры завсегда едят. Я бы, право слово, не отка-

зался.

— Что-то ты, Федотович, разговорчивый такой стал? Подсосенко посерьезнел, несколько раз затянулся

едким дымом и только после этого ответил:

— Войне конец пришел. Такой войне конец. Ведь с сорок первого... Не во мне, конешно, дело. У всех тут, — приложил он руку к своей бочкообразной груди, — отпустило. Живыми домой возвернемся. Да ведь и дело какое справили. Какую вражью силу наземь повергли. Неужто забудут такое?

— Да, не забудут, — проникся серьезностью пожилого водителя Морозов, — а если кто попытается забыть— напомним. Напомним! — жестко закончил он.

■Они помолчали. Из кузова показался Гаврилович.

— Где мы? —сонно спросил он.

— Если от Харбина смотреть, то чуть в стороне и левее, — на полном серьезе ответил Морозов.

— Как левее?

—- Ну, если отсюда смотреть, то правее.

— А-а, ■ — заулыбался сержант, — теперь все понят-

но. Эх, бараболи бы раздобыть.

-- Часа два потерпи, Якуб, — утешил его Морозов. — Майор Марштейн такую бараболю может преподнести— больше суток опаздываем.

— Так мы, што ли, виноватые, што столько беженцев в сопки понабралось? И опять же, самураи, к которым младший лейтенант под белым флагом ходил. А платформу сколько дожидались? А где он сам?

— Пошел японских гейш тебе искать, спишь много.

— Ну да? Мне гейши ни на фиг. А когда ж и поспать? Вот голову в заклад отдам — запрягет нас майор,аж задубеем.

— Оно может свободно так случиться, — согласился Подсосенко, стреляя окурком за борт платформы.— Пойду-ка и я завалюсь до того Харбина.

Но водитель задержался, увидев Королева, который торопился к ним.

— Ну и что?— спросил у него Морозов.

— Сначала мялись, а потом, когда разговорились, признались: боятся китайцев, боятся быть в малом числе. Едут в Харбин, некоторые подались даже на Чанчунь. Я спросил одну, не боятся ли они русских. Так знаешь, что она мне ответила? Русские офицеры, говорит, добрые, а солдаты хорошо поют. Вот так. Даже песня агитирует. А вообще представляешь? Едет она с