Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy
На этом основывалось огромное непонимание между мексиканцами и испанцами. Первые поклонялись огромному множеству богов и были готовы прибавить к ним все, что только принесут с собой пришельцы. Вторые были приверженцами закрытой религии, церкви которой могли появиться только на руинах бывших храмов.
Сложность религии мексиканцев объясняется сложностью общества и государства. Даже если она оказывается отражением мира, даже если она объясняет мир, она прежде всего отражает сложное общество, выражением которого является.
Кроме того, она стала религией не только города, но и широко распространившейся и неоднородной конфедерации. Нам мало что известно о той форме, которую принимала набожность крестьян и простолюдинов. Имеются данные о вере древних земледельческих народов, таких, как отоми, в изначальное единство солнца и земли (считавшихся отцом и матерью), что также существует в вере мексиканцев-нахуатль в виде первой супружеской пары, Владыки и Владычицы, и в их молитвах, неизменно обращенных к отцу-солнцу и матери-земле.
Нам также известно, что существовали божества кварталов и гильдий, такие, как Якатекутли, бог купцов, Койотлинауаль — бог мастеров по составлению мозаик из перьев, Уиштосиуатль — богиня солеваров, Атлауа — бог озерных птицеловов. Звездные боги кочевников с севера слились с богами дождя и земледелия, которым оседлые племена поклонялись еще с дохристианских времен. И с течением времени появились уаштекские боги вроде Тласольтеотль или боги народа йопи вроде Шипе Тотека, а также менее значительные боги питья и урожая, известные как Сенцон Тоточтин, или Четыреста Кроликов.
В этом многогранном пантеоне объединились верования и стремления различных социальных слоев и разных народов. Миф о циклическом движении солнца является преимущественно религией воинов, предназначенных для сражений и жертвоприношений. Кецалькоатль — идеал жрецов, стремящихся к святости. Тлалок — великий бог крестьян. Мишкоатль, бог северных народов, имел своих приверженцев, так же как и Шипе Тотек, «властелин побережья», и пернатый змей тольтеков, и богиня плотской любви восточных народов.
На каждой ступени социальной лестницы были свои боги или бог. Это же касалось и каждого объединения людей по месту жительства или работы, а также каждой деревни или города. Это была имперская религия огромного государства, находившаяся в процессе формирования. Но это по-прежнему была не более чем конфедерация многих маленьких отдельных государств — каждое со своей историей и традициями и часто со своим собственным языком.
Подобно тому как высшие политические институты власти проявили склонность к упрочению и нахождению необходимой структуры для имперского государства, размышления жрецов тяготели к упорядочению этого теологического хаоса. Возник синкретизм, но, к сожалению, из сбивчивых, неясных изложений мы можем понять только некоторые его аспекты.
Некоторые боги поднялись над толпой, и через них мексиканские мыслители попытались осуществить синтез религий, который был для них необходим: это они делали, наделяя своих великих богов разнообразными свойствами, утверждая, что многие из божественных имен были их синонимами, и бездоказательно допуская между ними родство, чтобы связать их вместе. В частности, Тескатлипока, похоже, становился у них главным в мире богов.
По одному из преданий, первая супружеская пара произвела на свет четырех сыновей, которые стали создателями других богов и мира. Ими были красный Тескатлипока, отождествляемый с Шипе Тотеком и Камацтли, или Мишкоатлем; черный Тескатлипока, которому поклонялись, называя этим именем, синий Тескатлипока, который был не кем иным, как Уицилопочтли, и, наконец, Кецалькоатль. Таким образом, положение целого ряда божественных персонажей закреплено в связях с четырьмя главными направлениями в пространстве, и в то же самое время число этих персонажей ограничено двумя, Тескатлипокой и Кецалькоатлем. Уицилопочтли, выскочка, появившийся в этом племени, — интегрирован. То же самое относится и к Шипе Тотеку, чужеродному богу.
Этот синтез просматривается в таких трудах, как рукописи Борджиа и Коспиано, которые, вероятно, дошли до нас из районов Пуэбла, Тепеака, Теуакан и Тлашкала. Некоторые удаленные от центра города, такие, как Теотитлан на границе Оашака, были хорошо известны мудростью их жрецов.
Кецалькоатль, которого особенно почитали в Чолуле в этом же самом регионе Пуэбла, был также одним из тех, кто возвысился над обычными богами. Как мы уже видели, в одном предании он изображен равным Тескатлипоке. Он был богом тольтеков, богом оседлого культурного народа с высокогорья, который изобрел искусства, письменность и календарь; он был выразителем всего, что делает жизнь добрее и приятнее, и символом планеты Венера с ее идеей возрождения. Противовесом ему был мрачный северный бог ночного неба, войны и магии, так как легенда о Туле рассказывала о том, как колдун Тескатлипока выгнал милостивого бога-царя из его города и осудил пернатого змея на ссылку.
Итак, по крайней мере, в некоторых кругах, в кальмекаке, где образованные жрецы изучали многоцветные манускрипты или наблюдали за движением звезд ночью, возникла новая концепция: миром богов правит небольшая группа существ или мифических персонажей, каждый из которых имеет много внешних проявлений.
Некоторые шли дальше. Набожный царь Несауалькойотль воздвиг храм, посвященный «неизвестному богу, создателю всего сущего», которого звали Тлоке Науаке, «тот, кто в непосредственной близости», или Ипальнеомуани, «тот, благодаря которому мы живем». На верху этого храма находилась башня из девяти этажей, «которые обозначали девять небес, а десятый, увенчивающий эти девять этажей, был покрашен черным и снаружи был усыпан звездами, в то время как изнутри он был украшен золотом, драгоценными камнями и прекрасными перьями». И этого бога, которого ни один человек «не знал и не видел до того времени», не изображала ни одна статуя или идол.
Этот культ в никоей мере не помешал Несауалькойотлю поклоняться при этом огромному множеству других богов. Вера в одного высшего бога поднималась над всеми остальными верованиями, хоть у него и не было ни имени (постольку, поскольку слова, его определяющие, не более чем эпитеты), ни лица, ни мифов, сложенных о нем.
Вполне вероятно, что эти философские и теологические размышления были ограничены небольшим кругом людей, занимавших высокое положение в
государстве и церкви. Жители деревень высокогорья или тропических краев, конечно, никогда не признали бы, что их местные боги занимали более низкое
положение, нежели какое-нибудь значительное божество, а жители различных кварталов столицы, без сомнения, предпочитали богов своих небольших храмов, которые были им близки и к которым они были традиционно привязаны, абстрактным божествам жрецов.
Во всяком случае, совершенно определенно одно: эта религия со скрупулезным и строгим церемониалом и изобилием мифов глубоко проникла всеми своими гранями в повседневную жизнь людей. Постоянно и всесторонне она формировала бытие мексиканского народа.
Все находилось в ее власти: общественная и частная жизнь, каждый этап в жизни человека от рождения до смерти, ритм времени, искусства и даже игры — ничто не ускользало от нее. Эта религия, подобно мощному каркасу, поддерживала все здание мексиканской цивилизации. Так что когда эту несущую конструкцию разрушили захватчики, было неудивительно, что в развалины превратилось все.
Глава 4. ДЕНЬ МЕКСИКАНЦА
Дом, обстановка и сады
Небо над вулканами бледнеет. Утренняя звезда сияет с яркостью драгоценного камня, и, чтобы приветствовать ее, на вершинах храмов звучат деревянные гонги и завывают морские раковины. На такой высоте над водой в ледяном воздухе еще стелется туман, но он рассеивается с первыми лучами солнца. День начался. Люди просыпаются во всех домах, больших и маленьких, от одной окраины города и до другой, в приозерных деревнях и одиноких хижинах.
При помощи плетеных опахал женщины раздувают огонь, который теплится между камнями очага, а затем, встав на колени перед метлалем из вулканического камня, женщины начинают молоть кукурузу. Дневная работа начинается этим монотонным шумом жерновов; так она начиналась в течение тысячелетий. Чуть позже доносится ритмичное похлопывание женских рук, мягко выравнивающих кукурузное тесто, чтобы сделать похожие на блины лепешки, или тлашкалли.
Всадах и дворах слышно, как бормочут суетливо клюющие индюки, босые или обутые в сандалии ноги шлепают по грунтовым дорогам, весла разгоняют воду в каналах. Всяк спешит на работу. Вскоре все мужчины уже в городе или на полях, часто взяв с собой свой обед в узелке, а женщины остаются дома.
Вгороде, подобном Мехико, естественно, существовали большие различия между разными домами в зависимости от ранга, богатства или профессии людей, которые в них жили. На одном полюсе находились дворцы императора и сановников, огромные конструкции как общественного, так и частного характера со множеством комнат, а на другом — крестьянские хижины в пригороде, сделанные из глины и переплетенных прутьев, крытые травой.
Большинство домов были сделаны из высушенных на солнце кирпичей. В более скромных строениях была только одна комната, кухня помещалась в небольшой отдельной постройке во дворе. Число комнат увеличивалось с ростом благосостояния семьи. В среднем в доме была кухня, комната, где вся семья спала, и маленькая домашняя святыня; ванная комната (темаскалли) всегда строилась отдельно. Если было возможно, число комнат увеличивали, и была тенденция сохранять одну или две комнаты для женщин.
У ремесленников были свои мастерские, а у торговцев — свои склады. То место, на котором строился каждый дом, редко было полностью застроено: там был внутренний дворик, сад, где могли играть дети в любую погоду, которая в Теночтитлане всегда была весенней, а женщины могли ткать и прясть. Большинство этих участков, по крайней мере с одной стороны, были ограничены каналом, и у каждой семьи был свой причал: таким образом, купцы могли приплыть ночью, чтобы положить на хранение свои товары, не будучи никем увиденными.
Дома, грандиозные или простые, едва ли отличались меблировкой; она была сокращена, как это принято на Востоке, до такой степени, что для нас это означало бы дискомфорт. Кровати представляли собой не более чем циновки, будь их много или несколько, более тонкой или более грубой работы. Поверх них могло быть постелено нечто вроде покрывала. Такие постели были предоставлены испанцам во дворце Ашайакатля. «Каким бы великим правителем он ни был, ни один человек не имел какой-либо другой постели», — пишет Берналь Диас. И это было в королевском дворце. У простых людей этой цели отвечала одна циновка, которая в течение дня была сиденьем.
На самом деле это была циновка (петлатль), положенная на небольшое возвышение, сделанное из земли или, для более торжественных случаев, из дерева. Таково было сиденье не только в частных домах, но и везде: в судах, например. Слово петлатль даже использовалось для обозначения суда или правительственного здания. Однако существовал стул и более совершенной конструкции, икпалли, сделанный из дерева или плетеный и имеющий спинку. В рукописях императоры и сановники часто изображаются сидящими на них.
Это были низкие стулья без ножек. Подушка, на которой можно было сидеть скрестив ноги, лежала прямо на земле. Спинка, которая была слегка откинута назад, поднималась немного выше, чем голова сидящего. Эти икпалли делали исключительно в Куаутитлане, который в качестве налога должен был поставлять их в количестве четырех тысяч штук в год и столько же циновок. Мебель, предназначенная для императора, покрывалась тканями или шкурами и украшалась золотом.
Одежда всей семьи, ткани и драгоценности хранили в плетеных сундуках, петлакалли. Это слово также обозначает государственную казну и входит в состав слова петлакатль, означающее чиновника, который отвечает за финансы империи. Эти хрупкие ящики, которые были всего-навсего крытыми тканью корзинами, не были реальной защитой от воров. Не были ею и двери, не имевшие запоров, и отсюда возникла чрезвычайная суровость законов, связанных с кражами. Если было желательно обеспечить хорошую сохранность каким-то вещам, их скрывали за ложной стеной в доме. Так поступил Монтесума, чтобы спрятать сокровища Ашайакатля. Циновки, сундуки и несколько сидений — все это, сплетенное из тростника и камыша, было меблировкой ацтекского дома, богатого или бедного. В императорском дворце и, без сомнения, у чиновников были также низенькие столы и богато украшенные
деревянные ширмы, которые служили для защиты от чрезмерного жара огня или для того, чтобы отгородить на время часть помещения. «Было холодно, — пишет Диас, — и они разожгли (для Монтесумы) большой костер из углей и коры, которая не давала дыма и источала приятный запах; а чтобы эти угли не давали больше жара, чем он хотел, они поставили перед огнем нечто вроде перегородки, украшенной золотом, с изображениями идолов на ней… И когда он начал есть, перед ним поставили деревянную дверцу, всю украшенную золотом, чтобы его не видели принимающим пищу».
Попутно здесь можно заметить затруднение почтенного Диаса, так как он, очевидно, никогда не видел ширмы у себя дома, в Испании. Из этого описания также видно, что даже у сильных мира сего не было столовой и пищу они принимали в любом помещении.
Таким образом, меблированные или, скорее, лишенные мебели, дома, должно быть, выглядели голыми и холодными с их земляными или дерновыми полами и побеленными стенами. Однако, вероятно, стены более богатых домов украшались фресками или увешивались разноцветными тканями или шкурами. Когда приглашали гостей, дом украшали изнутри цветами и ветками. Для отопления служили дровяные костры — значение древесины как топлива часто подчеркивается в литературе — или жаровни, которые не были действительно эффективным способом отопления. И хотя климат в Мексике не бывает экстремально холодным, ацтеки, должно быть, дрожали от холода на своих циновках зимними ночами, когда температура неожиданно падала. И все же ацтеки были счастливее римлян, чей способ отопления был не многим лучше, так как, по крайней мере, у них была возможность вновь согреться на солнце с наступлением дня, ведь зима — это сухое и жаркое время года в Мексике. Что же касается освещения, то оно было не менее примитивным: в помещениях использовались смолистые сосновые (окотль) факелы, а на улице освещением служили факелы и огромные жаровни с грудами смолистой древесины, когда этого требовали обстоятельства, например религиозные церемонии.
Посреди каждого дома, особенно самого скромного, находился очаг, образ и воплощение «старого бога», бога огня. Между тремя камнями горели дрова, иногда на них стояли горшки, поэтому камни считались священными: в них скрывалась таинственная власть бога, и всякого, оскорблял огонь, пройдя по камням очага, непременно ждала скорая смерть. Огонь особенно почитали купцы: течение ночи перед отправлением каравана они собирались в доме одного из них и, стоя перед его очагом, приносили в жертву птиц, курили ладан и бросали в огонь магические цифры, вырезанные из бумаги. По возвращении они отдавали огню его долю праздничного угощения, отмечая им счастливое завершение своего путешествия.
Роскошь больших домов состояла не в их обстановке, чья незамысловатость была только что описана, и не в их удобствах — они едва ли были лучше тех, что имелись в самых простых жилищах, — а в размере и количестве комнат и, возможно, более того — в разнообразии и великолепии их садов.
Дворец царя Несауалькойотля в Тецкоко представлю собой прямоугольник более чем тысячу ярдов в длину и около восьмисот ярдов в ширину. Часть этого пространства была занята общественными зданиями — палатами сове судами, конторами, арсеналами — и частными: апартаментами царя, гаремом, апартаментами для владык Мехико и Тлакопана. Всего было более трехсот помещений. Остальная часть была отведена под сады «со множеством фонтанов, прудов, каналов, рыб и птиц; и здесь росли более чем две тысячи сосен… и здесь было несколько лабиринтов, в которых царь принимал ванны; и, когда человек попадал туда, он не мог найти выход оттуда… а далее, неподалеку от храмов находился зверинец, где царь содержал всевозможные виды птиц, животных и рептилий, которых ему привози ли со всех уголков Новой Испании; а те, что нельзя было привезти, были представлены изображениями из золота и драгоценных камней, это же касалось и рыб — морских, речных и озерных. Так что не было ни одной птицы, рыб или зверя этой страны, которого здесь недоставало бы: они были представлены живьем или в виде золотых фигурок, украшенных драгоценными камнями».
Не только возле своего дворца в Тецкоко, но и в друг» местах повелел тот же самый царь насадить сады, а особенно в Тецкоцинко. «Эти парки и сады
были украшены богатыми и превосходно отделанными alcasars[8] с фонтанами, оросительными каналами, протоками, озерами и купальнями и удивительными лабиринтами, где были посажены разнообразные цветы и всевозможные деревья, привезенные из далеких краев… и вода, предназначенная для фонтанов, бассейнов и каналов для поливки цветов и деревьев этого парка, текла из источника. Чтобы подвести воду, было необходимо построить крепкие, высокие цементные стены невероятных размеров, ведя от одной горы к другой акведук, который заканчивался в самой высокой точке парка». Вода накапливалась сначала в резервуаре, украшенном барельефами на исторические темы; «эти барельефы разбил первый епископ Мехико брат Хуан де Сумаррага, потому что он считал, что они имеют отношение к идолопоклонству». И оттуда вода вытекала по двум главным каналам, один из которых тянулся на север, а второй — на юг; она текла через территорию садов и заполняла бассейны; около них стояли скульптурные стелы, отражаясь в их поверхности. Вытекая из бассейна, вода «прыгала и разбивалась о скалы, попадая в сад, засаженный всеми душистыми цветами «жарких стран»; в этом саду, казалось, идет дождь — на такие мелкие брызги разбивалась вода об эти камни. За этим садом находились купальни, вырезанные прямо в скале… а за ними располагался царский дворец, в котором было видно много других помещений и залов; один зал был очень большой с двориком перед ним, и именно в нем царь принимал правителей Мехико и Тлакопана и других великих людей, когда они приходили развлечься вместе с ним: в этом дворике устраивались танцы и другие зрелища и развлечения… Вся остальная территория парка была засажена, как я уже сказал, всевозможными деревьями и душистыми цветами, и там жили разнообразные птицы, помимо тех, которых царь привез из различных краев в клетках. Все эти птицы мелодично пели, да так, что невозможно было расслышать свои собственные слова. За пределами стены, окружавшей сады, начиналась сельская местность, полная оленей, кроликов и зайцев».
Был ли сам индейский летописец Иштлильшочитль перенявший испанский язык, потомком Несауалькойотль что позволил себе так гордиться королевской династией? Все, что осталось от садов Тецкоцинко, увы, дает лишь слабое представление об их былом великолепии, но подтверждает слова Иштлильшочитля в главном. Водопады, водоемы и клумбы исчезли, но пустые резервуары все еще можно увидеть в скалах; сохранился акведук, ступени террасы.
Помимо этого, с момента, когда завоеватели впервые попали в долину Мехико, они видели и другие, сопоставимые с этим, чудеса. Они провели ночь, прежде чем вошли в столицу в Ицтапалапане: Диаса привел в восторг дворец, в котором они остановились, — «такой большой и прекрасно выстроенный из самого лучшего камня с колоннами из кедра и других приятно пахнущих пород дерева, поддерживающими крышу; комнаты были очень большие, и, что особенно заслуживало внимания, дворики, затененные хлопчатобумажными навесами. Когда мы осмотрели все это, мы пошли в сад; в нем было приятно гулять, и я не уставал замечать разнообразие растений и их запахов, любовался клумбами, множеством плодовых деревьев и роз, а также бассейном с пресной водой. Там была еще одна диковинка: большие лодки могли приплывать в этот сад прямо озера». А много лет спустя старый испанский солдат
своих воспоминаниях грустно добавит: «Ahora toda esta por suela, perdido, que no hay cosa».[9]
И это был всего лишь дворец текутли. Что же тогда представляли собой загородные резиденции императора? Кортес писал Карлу V: «У него
(Монтесумы) много резиденций как в городе, так и за городом… В одной из них был великолепный сад, в котором возвышались мраморные дворцы, полы
были сделаны из искусно обработанной яшмы… Там было десять озер, где содержались разнообразные виды водоплавающих птиц, которые обитают в этих краях… И были соленые озера птиц с морского побережья, и пресные — для речных птиц. Время от времени в этих озерах спускали воду, чтобы почистить их, а затем вновь наполняли водой при помощи каналов. У каждого вида птиц была пища, какой они питаются в естественных условиях. Так, те птицы, которые питались рыбой, получали рыбу; те, которые питались червями, получали червей, а те, что ели кукурузу, получали ее… И я уверяю Ваше Величество, что одни только птицы, питающиеся рыбой, получали ее в количестве 10 арроба в день (около 264 фунтов). Триста человек ухаживали за этими птицами и больше ничего не делали; другие были заняты исключительно уходом за больными птицами. Над каждым из этих озер были устроены проходы и площадки для наблюдения, где любил стоять Монтесума, развлекаясь, глядя на них». Но это было еще не все, так как, продолжает конкистадор, у мексиканского императора также находились на содержании уродцы, особенно альбиносы, «белые от рождения лицом, телом, волосами и ресницами», а также карлики, горбуны и люди с другими уродствами; хищные птицы в клетках, частично защищенных от дождя крышей и частично открытых для доступа солнца и воздуха; пумы, ягуары, койоты, лисы и дикие кошки. Сотни служителей присматривали за каждой группой людей или животных, составлявших музей этого сада».
Если рассказа Кортеса недостаточно, то подтвердить его могут свидетельства его товарищей по экспедиции. Андрес де Тапиа почти теми же самыми словами перечисляет разнообразие птиц, диких зверей и уродцев, которых содержал Монтесума для развлечения. «В очень больших сосудах и горшках этого дома, — добавляет он, — жило довольно большое количество змей. И все это только ради демонстрации великолепия». Берналь Диас подтверждает эту подробность, упоминая «множество змей и ядовитых гадов, у которых было подобие погремушки на хвосте: и это самые опасные ядовитые змеи из всех. Их содержат в сосудах и больших горшках со множеством перьев, там они откладывают свои яйца и выводят свое потомство… И когда был слышен рык львов и тигров, вой волков и лис и шипение змей — это было ужасно, и можно было подумать, что находишься в преисподней».
Но мы не будем подробно останавливаться на реакции нашего автора хроник, так как это, в конце концов, всего-навсего реакция провинциала, впервые в жизни попавшего в зоопарк, характерный элемент цивилизованного города. Несомненным фактом является тщательность, с которой правители древнего Мехико собирали вокруг себя всех животных и растения своей страны. Ацтеки испытывали явную страсть к цветам: вся их лирическая поэзия — это гимн цветам, «которые одурманивают» своим очарованием и запахом.
Когда первый Монтесума завоевал Оаштепек в «жарких странах» на западе, он решил разбить там сад, в котором выращивались бы все виды тропических растений. Имперские гонцы исколесили провинции вдоль и поперек в поисках цветущих кустарников, которые осторожно выкапывали, чтобы сохранить корни в целости, и заворачивали циновки. Сорок индейских семей родом из тех краев, были найдены эти растения, переселили в Оаштепек, и сам император торжественно открыл эти сады.
Все мексиканцы, хотя, конечно, не с таким размахом, разделяли его любовь к садам. Жители Мехико выращивали цветы в своих дворах и на крышах домов, а пригороде на озере Шочимилько («место полей и цветов») в те времена, как и в наши дни, располагался сад, который снабжал всю долину. В каждой семье были также свои домашние животные: индюшка — птица, которую Мехико подарил всему миру, ручные кролики, собаки (часть из них была предназначена на съедение и их откармливали с этой целью), иногда пчелы и очень часто попугаи. Жизнь большей частью протекала улице, нежели в доме, под самым солнечным небе в мире. И город, по-прежнему изначально близкий к земле, смешивал бесчисленные пятна зелени и изысканную мозаику цветов с ослепительной белизной храмов.
Утренний подъем, умывание и одевание, одежда
Мексиканец спал на циновке без ночной сорочки и на самом деле почти голый, если не считать набедренную повязку, укрывшись плащом или одеялами, если они у него были. На рассвете ему оставалось только надеть свои сандалии и закрепить плащ на плечах, и он был готов идти на работу. По крайней мере, так обстояло дело с простолюдинами. Достоинство чиновников требовало более значительных приготовлений. Все вставали очень рано: суды, например, открывались на заре, и судьи занимали свои места, едва только забрезжит свет.
Но, несмотря на это, любовь к чистоте, видимо, была присуща всему населению. Нет сомнений, что представители правящего класса уделяли этому больше своего времени и внимания, чем простые граждане: Монтесума «мыл тело дважды в день», как не без удивления пишет Андрес де Тапиа. Но и все «купались часто, а многие каждый день» в реках, озерах или бассейнах.
Молодые люди приучались к этому воспитанием: часто они должны были вставать ночью, чтобы искупаться в холодной воде озера или источника. Ацтеки не делали мыла, но у них были два растительных продукта, которые служили им вместо него: плод копальшокотля, прозванного испанцами мыльным деревом, и корень saponaria americana. Любой из них давал пену, которую можно было использовать не только для мытья, но и для стирки. Тот факт, что привычка к чистоте глубоко укоренилась, доказывают исключения: случалось, волосы и тело не мыли, например купцы, когда уезжали в далекие и опасные путешествия, давая клятву не мыться до своего возвращения, что для них было настоящей жертвой. В течение месяца Атемоцли люди в качестве епитимьи не пользовались мылом.
Купание было не только актом достижения чистоты, очень часто оно также было ритуальным омовением. Пленники, которых должны были принести
вжертву Уицилопочтли во время празднеств месяца Панкецалицтли, принимали ритуальную ванну. «Старики кальпулли доставали воду в Уицилопочко, в пещере», а жертв называли тлаальтильтин («те, которых искупали»). Ванны, которые жрецы принимали в водах озера во время меся! Эцалькуалицтли, также имели явно церемониальный характер.
Внекоторой степени это относилось и к типично мексиканской паровой бане темаскалли. Этот характерный обычай, который до сих пор соблюдается
вдеревнях народа нахуатль, был так широко распространен во времена до прихода испанцев, что почти с каждым домом рядом находилась небольшая полусферическая постройка, сделанная из камня и цемента, которую использовали для принятия паровых ванн.
Очаг складывали с внешней стороны самой темаскалли так, что у них была общая стена из пористого камня. Эту стену нагревали до белого каления при помощи дровяного костра. Когда все было готово, индеец, собиравшийся попариться, пробирался в темаскалли через небольшую низкую дверцу и
выплескивал воду на раскаленную стену. Затем его окутывал пар, и он начинал неистово хлестать себя травами. Часто вместе с ним находился еще один человек, особенно если купальщик был инвалидом, и делал ему массаж; после массажа купальщик ложился на циновку, чтобы почувствовать весь эффект от бани. Очевидно, от нее ожидали эффекта двоякого рода. С одной стороны, ее рассматривали как способ достичь чистоты и как форму лечения, а с другой стороны, как акт ритуального очищения. Женщины, родившие ребенка, посещали темаскалли, прежде чем начать вновь вести обычную жизнь, — и этот обычай до сих пор бытует. В «Кодексе 1576 года» отмечается, что в году се акатль, то есть в 1363 году, «жены мексиканцев рожали детей в Сокипане и совершали омовения в Темацкальтитлане (место, где парились)».
Природа, наделив индейцев редкой и скудной бородой, избавила их от проблем и несчастий, которые испытывали греки и римляне и которым подвергаются европейцы в наши дни. Они не брились. В старости их подбородки украшала бородка, скорее похожая на те, которые можно увидеть у китайских мудрецов на картинах и в скульптурах с Дальнего Востока; в этом случае она также была признаком мудрости. Волосы обычно коротко стригли надо лбом, а остальные носили длинными; но определенные чины и профессии предусматривали свои собственные виды стрижек. Жрецы брили головы спереди и с боков и оставляли волосы только на макушке, в то время как молодые воины носили длинную прядь волос, которую срезали после совершения первого военного подвига.
Средства ухода за женской красотой в Мехико были схожими с теми, что имелись в Старом Свете: зеркала из тщательно отполированного обсидиана или пирита, мази, кремы и духи. Женщины, бронзово-загорелые от природы, пытались придать своей коже светло-желтый оттенок. В рукописях они часто изображаются в таком цвете, в противоположность мужчинам. Им это удавалось благодаря использованию мази под названием ашин или при помощи «желтой земли», текосауитль, которая пользовалась таким спросом, что некоторые провинции поставляли ее в качестве дани. Обычай красить зубы в черный или красный цвет был распространен среди уаштеков и отоми, и некоторые мексиканки переняли его. Что же касается волос, то преобладающая мода в период завоевания требовала, чтобы они были подняты вверх, образовывая на голове две дуги надо лбом, подобно маленьким рожкам: особенно это видно в «Кодексе Ацкатитлана».
Женская мода в Мехико была склонна отвергать варварскую любовь к украшательству, распространенную среди соседних народов. Женщины из племени отоми, не удовлетворяясь одной косметикой и раскрашиванием зубов, доходили до того, что покрывали свои руки и грудь татуировками, «очень тонким голубым узором, вживленным в саму плоть при помощи маленьких ножичков». В Теночтитлане женщина, принадлежавшая к правящему классу, должна была полагаться исключительно на чистоту своего тела, чтобы усилить свое очарование.
Утром отец говорил дочери: «Умой лицо, вымой руки, почисти зубы… Послушай меня, моя девочка: никогда не пользуйся косметикой и не размалевывай лицо; никогда не крась красным губы, чтобы выглядеть красивой. Косметика и краска — это то, чем пользуются женщины легкого поведения, бессовестные создания. Если ты хочешь, чтобы твой муж любил тебя, хорошо одевайся, мой тело и стирай свою одежду».
Этими средствами пользовались ауианиме, куртизанки, которые сопровождали молодых воинов. Куртизанка «холит себя и одевается так тщательно, что, когда она полностью готова, она похожа на цветок. А чтобы выглядеть так, она сначала смотрится в зеркало, принимает ванну, моется и освежает себя, чтобы доставить удовольствие. Она намазывает свое лицо желтым кремом под названием ашин, который дает ей ослепительный цвет лица; иногда, будучи развратной падшей женщиной, она накладывает румяна. У нее также есть привычка красить зубы в красный цвет при помощи кошенили и носить волосы распущенными, чтобы было красивее… она душится благовониями и жует циктли, клацая зубами, как кастаньетами».
Основным предметом мужской одежды, который не снимался и ночью, была набедренная повязка, мацтлаль, которая оборачивалась вокруг талии, проходила между ног и завязывалась спереди; два ее конца, зачастую вышитые и имевшие бахрому, свисали спереди и сзади. Набедренную повязку, обычную ли, сделанную из простого материала, или украшенную изысканным орнаментом, можно найти у ольмеков и майя самого древнего периода. В XVI веке все цивилизованные народы Мексики носили ее, за исключением племени тараска, жившего на западе, и уаштеков на северо-востоке, что приводило в негодование мексиканцев из центрального региона.
Человек из народа не носил больше ничего из одежды, когда работал на земле или таскал тяжести. Но ношение плаща, или тильматли, стало повсеместным. Для простых людей его делали из волокон агавы, а для других — из хлопка или иногда из кроличьей шерсти, в которую могли для прочности вплетать перья, чтобы носить зимой. Плащ представлял собой простой прямоугольный кусок ткани, который привязывали через правое плечо или грудь: пуговицы, крючки и броши были неизвестны ацтекам. Садясь, человек переворачивал плащ, чтобы он оказался спереди и закрывал его тело и ноги.
Толпа индейцев в плащах на улицах Мехико, вероятно, выглядела почти как толпа афинян: индейцы носили их точно так же, как наши предки в классической древности. Но если кусок ткани, которым они себя покрывали, у простолюдинов имел белый цвет и никаких украшений, то среди сановников мог продемонстрировать необычайное богатство цвета и узора. Искусство ткачихи — ведь именно женщины изготовляли эти великолепные одежды — видимо, пришло с востока, из «жарких стран», где рос хлопок и где ткани, казалось, повторяли переливающееся оперение тропических птиц.
Во времена ацтеков тем не менее считалось, что самые красивые ткани и самые великолепные разноцветные вышивки делают в странах Тотонак и Уаштек. В качестве налогов в Мехико привозили тысячи тюков великолепных плащей, набедренных повязок и юбок, сотканных в восточных провинциях Точпан, Куауточко, Куэтлацтлан и Точтепек. Считалось, что ткачихам самой столицы покровительствует Шочикецаль, богиня цветов, молодости и любви. Говорили, что женщины, рожденные под знакомее шочитль, «один — цветок», будут и искусными ткачихами, и щедрыми на милости.
«Кодекс Мальябеккьяно» приводит много моделей тильматли, украшенных орнаментами, где замечательно сочетаются фантазия, достоинство и чувство меры. Самые распространенные мотивы — это солнце, стилизованные раковины, драгоценные камни, рыбы, абстрактные геометрические фигуры, кактусы, перья, тигровые и змеиные шкуры, кролики и бабочки.
Есть и другие виды тильматли, которые можно найти в различных манускриптах. Саагун отмечает и описывает некоторые из них, например коашайакайо тильматли (буквально: плащ со змеиными головами). «Весь плащ 6ыл рыжевато-коричневого цвета, и на нем, в серебряном круге было изображено лицо чудовища или демона на красном фоне. Весь он расписан такими кругами и такими лицами, а по всей поверхности шла бахрома». На другом плаще «были вытканы рисунки, изображающие морские раковины, сделанные из выкрашенной в красный цвет кроличьей шерсти, на фоне бледно-
голубых спиралей. Эти рисунки были заключены в голубые рамки, одна половина которых была светло-голубая, другая — темно-синяя; и по краю они