Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy

шире, пока не достигла границ известного им мира. Откуда же тогда должны были поступать жертвы для жертвоприношений? Ведь они были необходимы,

чтобы обеспечить богов пропитанием, тлашкальтилицтли. Где можно было достать драгоценную кровь, без которой солнце и вся структура вселенной были обречены на уничтожение? Было жизненно важно оставаться в состоянии войны, и из этой необходимости возникло странное нововведение: война цветов, шочийаойотль, которая, видимо, появилась после страшного голода, опустошившего Центральную Мексику в 1450 году.

Правители Мехико, Тецкоко и Тлакопана, а также владыки Тлашкалы, Уэшоцинко и Чолулы взаимно договорились, что в отсутствие войны они будут организовывать сражения с тем, чтобы пленников можно было приносить в жертву богам. Ведь они и в самом деле полагали, что бедствия 1450 года были вызваны слишком маленьким количеством жертв, принесенных богам, что и разбудило их гнев. Сражение было, главным образом, средством для добычи пленных. На поле боя воины прилагали все усилия к тому, чтобы убить как можно меньше людей. Война была не просто политическим орудием: прежде всего это был религиозный ритуал, священная война.

По сути, древние мексиканцы не были по-настоящему уверены в будущем: их хрупкий мир постоянно находился под угрозой какого-нибудь несчастья. Происходили природные катаклизмы, наступали голодные времена, но, более того, в определенные ночи на перекрестках дорог появлялись с запада божества в образе чудовищ, и были колдуны, темные посланцы мира таинств. А каждые 52 года неимоверный страх охватывал все народы империи, когда солнце всходило в последний день «века», и ни один человек не мог сказать, появится ли оно на небе еще когда-нибудь.

Во всех городах и в сельской местности — повсюду затухали костры. Плотные толпы глубоко встревоженных людей собирались на склонах Уишачтекатля, в то время как на вершине горы жрецы наблюдали за Плеядами. Созвездие приближалось к зениту, но продолжит ли оно свое движение дальше? Или оно остановится и вылетят ужасные чудовища, вестники конца света? Жрец-астроном делал знак, и пленника растягивали на жертвенном камне. С тупым звуком кремневый нож взрезал его грудь, и в зияющей ране они начинали крутить горящей головней, тлекуауилем. Происходило чудо, и пламя разгоралось, рожденное из этой разбитой груди. И посреди радостных криков гонцы зажигали от него свои факелы и убегали, чтобы донести священный огонь во все уголки центральной долины. Таким образом, мир в очередной раз избегал своего конца. Но какой же тяжелой и кровопролитной была для жрецов, воинов и императоров задача век за веком отражать нескончаемые натиски пустоты.

Небеса и земля

Ацтеки были прежде всего «народом солнца». Их самый главный бог Уицилопочтли олицетворял собой солнце в зените, пылающее полуденное солнце. Его мать Коатликуэ («та, что в змеиной юбке»), богиня земли, родила до него бесчисленное количество богов-звезд — их звали «четыреста богов с юга», а также богиню луны Койольшауки, воплощение теней ночи. По преданию, Коатликуэ чудодейственным образом понесла ребенка от клубка перьев, который упал с неба и был душой принесенного в жертву человека. И ее сын, родившийся уже вооруженным змеей (шиукоатль), изрыгающей огонь, заставил своих братьев и сестер спасаться бегством подобно тому, как солнце изгоняет ночь и стирает с неба звезды.

Сначала жизнь Уицилопочтли была трудной, так как тогда он был еще никому не известным богом маленького скитающегося племени, путешествующим на спинах людей по пыльным равнинам севера. В то время он был «лишь простолюдином, не более чем человек», но он также был и «волшебником, чудом». Его положение улучшилось вместе с возвышением племени, которое он возглавлял, и к XVI веку он царствовал во всей империи ацтеков, как в мире царит солнце. «Благодаря мне взошло солнце», — кричал он устами своих жрецов.

Будучи богом северного племени охотников и воинов, Уицилопочтли принадлежал к группе богов неба и звезд, которые перешли к этому племени от северных народов, вторгавшихся в Мексику. Этими богами были Тескатлипока, бог Великого Медведя, ночного неба, разноликий чародей, который видит все в своем обсидиановом зеркале; «юноша» Тельпочтли, который покровительствует молодым воинам, и Мишкоатль, бог Млечного Пути, покровитель охотников и, под именем Камаштли, национальный бог Тлашкалы.

Может быть, степные кочевники знали только небольшое число божеств, и их религия была в основном, если не полностью, астральной. Оседлые народы центрального плато, с другой стороны, с древнейших времен поклонялись аграрным богам урожая и дождя. Самым главным из них был Тлалок в маске из змей, который нагромождает облака на вершины гор, где живут маленькие боги дождя тлалоки, и который, когда ему заблагорассудится, посылает либо благодатный дождь, либо опустошающий ураган, либо ужасную засуху. «О мой господин, великий волшебник, воистину тебе принадлежит кукуруза» — так обращались они к нему. Он был верховным богом крестьян, как Уицилопочтли у воинов. И как мы уже видели, его обитель находилась в столице на вершине огромного теокалли, рядом с теокалли Уицилопочтли такой же величины. Его верховный жрец имел такой же ранг, как и верховный жрец солнца. Солнце и дождь, две великие силы, что правят миром, разделили между собой высшее место в городе, созданном народом воиновкочевников, превратившимся в землепашцев.

Спутницу Тлалока Чальчиутликуэ («та, у которой юбка из самоцветов») обычно помещали рядом с ним, вместе с богиней Уиштосиуатль: Чальчиутликуэ была богиней пресной воды, а Уиштосиуатль — соленой воды и моря, богиней солеваров.

Землю символизировало чудовище с раскрытой пастью, глотавшее солнце после его захода, останки мертвых и кровь принесенных в жертву. Это чудовище всегда ставили вровень со «старым богом», богом-отцом, с которым была связана богиня-мать. Это был Шиутекутли, бог огня («властелин бирюзы»), которого иногда называли Отонтекутли — «властелин народа отоми», древнего племени с центрального плато, которое в действительности поклонялось божественной паре. Но помимо них существовало большое число земных божеств: «мать богов», «наша высокочтимая мать», «наша прародительница», «женщина-змея», «обсидиановая бабочка». Они были замечательными и грозными богинями, источниками жизни и смерти. Их скульптуры удивительно сочетают в себе реализм деталей и в высшей степени сокрытый символизм замысла, изображая их с чертами получеловекаполузверя и жуткими украшениями.

В гимнах они сравниваются с белыми и желтыми цветами, которые раскрываются, когда приходят дожди, или изображаются стоящими на «священном кукурузном поле» (сентлатеомилько), покачивая волшебный колокольчик, благодаря которому всходят зерновые культуры. Все они Великие Матери, которые дают жизнь молодому богу кукурузы Сентеотлю и юным богам музыки, танцев и цветов Шочипилли и Макуильшочитль. В них сведены воедино два лика мира и жизни: милостивый и наводящий ужас.

Неподалеку от них и часто изображаемая с такими же атрибутами, хоть она и имела другое происхождение (ее культ, видимо, был принесен с северовостока из страны уаштеков), располагалась Тласольтеотль, богиня плотской любви, греха и покаяния. Именно ей посредством жреца любой мог покаяться в своих грехах, но, в отличие от практики, принятой в христианстве, это случалось только один раз в жизни человека. Богиню называли тлаэлькуани, «пожирательницей грязи», то есть это была «та, которая поедает грехи».

Для древних мексиканцев так же, как и для многих других земледельческих народов, существовала тесная связь между луной и вегетацией. За фазами и затмениями луны Мецтли внимательно следили местные астрономы со времен майя. Все богини земли были в то же самое время и богинями луны.

Существовало также бесчисленное количество мелких местных богов, которые, как считалось, защищают урожай и делают его обильным. Обычно каждый из них носил имя по названию города или деревни, где ему поклонялись: например, Тепоцтекатль («тот, кто из Тепоцтлана»). А в целом их всех вместе называли Четыреста Кроликов. Считалось, что кролик олицетворяет луну, так как в темных пятнах на ее поверхности мексиканцы увидели именно кролика. Этим сельским богам был посвящен праздник в конце урожая, и во время этих праздников октли текло рекой, так что они были еще и богами пьянства.

В то время как Тласольтеотль была родом с северо-востока, вероятно, именно с юга, с тихоокеанского побережья, они завезли к себе ужасный культ Шипе Тотека, «нашего господина с содранной кожей», бога ювелиров, который был также божеством весеннего дождя, обновления природы и молодой поросли. Жертвоприношения ему совершались во время месяца Тлакашипеуалицтли: жертв пронзали стрелами так, чтобы их кровь капала на землю, как дождь, а затем с них снимали кожу.

Жрецы надевали их кожу, окрашенную в желтый цвет, чтобы она выглядела как золотой лист, и это магическое действо, символизировавшее то, как земля «надевает новую кожу» в начале сезона дождей, заставляло прорастать новые всходы. Шипе Тотека называли «тот, кто пьет ночью», потому что именно ночью проливались благотворные дожди. Его призывали самым жалобным образом, крича: «О боже, почему ты заставляешь нас так долго просить? Надень свои золотые одежды». И так сердечно благодарили: «Боже, твой дождь пролился, подобно драгоценным камням».

Такова была одна из сторон вечно из года в год повторяющейся драмы: возрождение сил природы и растительного покрова после того, как они умерли в засушливый сезон. Все мысли древних мексиканцев и все их видение мира вращались вокруг этой центральной идеи, о чем бы ни шла речь: о человеке или о природе.

Смерть и возрождение

Кукуруза и садовые растения рождаются на западе, в саду Тамоанчана, где живут богини земли, источники жизни. Затем они предпринимают длительное путешествие под землей (для того чтобы дать толчок росту), воздавая молитвы богам дождя, чтобы те направляли их путь. Наконец, они поднимаются на поверхность на востоке, в стране восходящего солнца, молодости и изобилия, в «красной стране» зари, где поет птица кецалькошкоштли.

Венера, утренняя звезда, рождается на востоке; затем она исчезает и вновь появляется уже как вечерняя звезда на западе. Следовательно, она пересекла небосклон, подобно челноку, движущемуся по ткани; она есть символ смерти и возрождения. Как божество планета носила имя Кецалькоатль, или «пернатый змей». Это название можно также интерпретировать как «драгоценный близнец», так как дважды появляющаяся планета подобна двум звездам-близнецам. Кецалькоатль принес себя в жертву на погребальном костре, и все увидели, как из пламени поднялась ввысь яркая звезда. Под именем Шолотля, собакоголового бога, он ушел под землю, в преисподнюю Миктлан, чтобы искать старые кости давно умерших и делать из них живых людей.

Разве не был Уицилопочтли, солнце-победитель, перевоплощением умершего воина? Как мы уже знаем, он был рожден чудесным образом: душа воина, убитого в бою или на жертвенном камне, оплодотворила его мать-землю. Его имя — «колибри (уицилин) с левой стороны» — означает «рожденный заново воин с юга», так как юг — это левая сторона мира, и воины возрождаются в крошечном, ярком теле колибри.

Таким образом, ни природа, ни человек не предаются на вечную смерть. Воскрешающие силы находятся в действии: солнце снова всходит каждое утро, пройдя ночью «под священной равниной», теотлалли иитик, то есть через Аид; Венера умирает и воскресает; кукуруза умирает и возрождается; весь мир растений, умирающий в засушливый период, возникает вновь, еще более прекрасный и молодой, с каждым периодом дождей подобно тому, как луна убывает на небе и растет, согласно своим фазам.

Жизнь и смерть — не более чем две стороны одной и той же действительности: с древнейших времен гончары Тлатилько делали двойные лица: одна половина лица была как бы живая, а другая похожа на череп. Этот дуализм также можно найти в бесчисленных документах. Возможно, ни один народ в истории так не преследовало мрачное присутствие смерти, как мексиканцев. Но для них жизнь возникала из смерти подобно тому, как молодое растение прорастает из размягченного семени в земле.

Что же касается самого человека и того, что происходило с ним после его смерти, наше знание остается все еще неполным. Однако известно точно, что предусматривались некоторые виды бессмертия, но без какого-либо нравственного содержания, будь то награда или наказание. Воин, который погибал в бою или на жертвенном камне, становился «спутником орла», куаутекатлем, иными словами, спутником солнца. Каждый день он должен был вместе со своими товарищами занимать свое место в блестящей и беззаботной свите, которая окружала светило с его восхода на востоке до того момента, как оно достигало зенита. Эти бессмертные воины заполняли свои залитые солнцем часы военными песнопениями и шуточными боями, а через четыре года они перевоплощались в колибри и порхали в теплом воздухе с цветка на цветок.

Как только солнце проходило точку зенита, оно попадало на западную сторону мира, на «женскую» сторону, потому что там жили богини-матери и женщины, умершие при родах и таким образом тоже ставшие богинями, Сиуатео. Они, в свою очередь, сопровождали солнце с зенита до его захода.

Других умерших судьба избирала для вечной жизни другого рода: тех, на ком Тлалок оставил свою отметину и кто утонул, или был убит молнией, или умер от болезни, вызванной, как полагали, водой, например, водянкой. Бог крестьян создал для них свой собственный рай, Тлалокан, идеализированный образ восточных тропиков, зеленую страну цветов и теплого дождя; это был сад покоя и изобилия, где блаженные жили вечно в мире и счастье.

Таким образом смыкались две идеологии двух составных частей, которые сформировали мексиканский народ: первая — охотники и воины, поклонявшиеся богу-солнцу, вторая — оседлые крестьяне, чьим божеством был бог дождя. Для первых существовал блестящий путь с востока до зенита, а для других — тихое счастье во влажном зеленом тропическом рае посреди изобилия без тревог или трудов.

Но что происходило с остальными, с теми, кого не выделил ни Уицилопочтли, ни Тлалок? Перед этими ничем не примечательными телами открывалась безотрадная перспектива, так как им некуда было больше отправиться, кроме как в Миктлан, подземный мир, который находился под бескрайними северными степями в холодной, сумеречной стране. Там правил Миктлантекутли со своей женой Миктекасиуатль. Лицо мексиканского Плутона было покрыто костяной маской, а восседал он среди сов и пауков.

И даже в этом случае нелегко было умершему человеку достичь места своего последнего успокоения. Ему приходилось четыре года скитаться по подземному миру вместе с «душой-спутником», собакой, сожженной вместе с ним. В течение этих четырех лет он был вынужден подвергаться яростным атакам ледяных бурь, «обсидиановых ветров», спасаться от ненасытных чудовищ и, наконец, пересекать Девять Рек, по ту сторону которых начинался Аид. И там, растворившись в пустоте, он исчезал полностью и навсегда.

Вероятно, наши источники рассказали нам не все, что можно было рассказать. Например, были ли должны императоры и сановники отправляться в Миктлан, если они все-таки умирали в своей постели? А жрецы, которые не подпадают ни под одну из известных категорий умерших? Трудно себе представить, что для них не было предусмотрено никакой жизни после смерти. Подобно тому как Уицилопочтли изображается гарантом воскрешения воинов, а Тлалок — своих верующих, так, возможно, и у Кецалькоатля, который был прототипом жреца, была в запасе иная жизнь для служителей культа. Однако как бы там ни было, первым решением пары богов-создателей, Владыки и Владычицы Мира, было установление неизбежности судьбы каждого человека не только в его земной жизни, но также и в его бессмертии. Все зависело от знака, под которым он родился. Именно эта вера в знаки, знамения судьбы, оказывала самое сильное влияние на жизнь каждого мексиканца.

Судьбы и предзнаменования

Начиная с майя, которые были поистине загипнотизированы грандиозным течением времени, все цивилизованные народы Мексики и Центральной Америки разработали сложные хронологические системы, и все это ради двух целей. Первая: найти неизменные точки отсчета, чтобы понять и предвидеть последовательность природных явлений, времен года и движений звезд и, таким образом, упорядочить церемониалы, которые были необходимы для их правильной очередности. И вторая: определять судьбу каждого человека и будущее каждого предприятия посредством ряда предзнаменований, составлявших логически последовательное целое, в той же мере «научное» для этих людей, в какой наши рациональные объяснения мира являются научными для нас.

Солнечный год, шиуитль, состоявший из 365 дней, был поделен на 18 месяцев по 20 дней в каждом, к ним добавлялись 5 «пустых» дней, считавшихся очень несчастливыми. У каждого месяца было название, имевшее отношение либо к явлению природы, либо — что случалось чаще — к обрядам, которые должны были проводиться в течение этого месяца.

Сам год получал название по первому дню: название брали из ритуального календаря, и оно уже содержало в себе скрытый потенциал — хороший или плохой будет год.

Если из данного числа дней в году вычесть пустые дни, то получится 360, что делится на 20. И тогда становится ясно, что если год начался, скажем, со знака акатль, то первый день из прибавленных дней для согласования с солнечным годом имел тот же самый знак. Но поскольку таких прибавленных дней было еще 4, первый день следующего года был отделен пятью интервалами от предыдущего года. А так как 20, деленное на 5, дает 4, то для обозначения начала года было всего четыре знака. Вот эти четыре знака времен ацтеков: акатль, текпатль, калли и тонтли.

Тринадцать основных чисел ритуального календаря сочетались с четырьмя знаками (13 х 4 = 52), и получалось 52 начала лет. Только в конце этой череды лет вновь возникало то же число и тот же знак; и тогда они осуществляли «связывание лет», зажигая новый огонь. Этот период из 52 лет, который иногда называют мексиканским веком, изображали в виде пучка стеблей, связанных вместе.

Вероятно, от своих соседей миштеков ацтеки научились наблюдать видимое обращение планеты Венера. Пять лет Венеры — это то же самое, что восемь лет Солнца. Эти годы считались при помощи знаков ритуального календаря. Две системы счета: по годам Венеры и по солнечным годам — совпадали только после 65 лет Венеры, что является эквивалентом 104 солнечных лет, то есть в конце двух земных «веков». Это был самый длинный период в мексиканской хронологии, который назывался уэуэтилицтли, «один старый век».

Что касается тональпоуалли, или самого ритуального календаря, то ацтеки, как и другие народы Мексики, положили в его основу комбинацию из 13 чисел от одного до тринадцати и 20 названий:

Сипактли: крокодил или водяное чудовище Ээкатль: ветер Калли: дом Куэцпалин: ящерица Коатль: змея

Микицтли: смерть

Масатль: олень Точтли: кролик Атль: вода Ицкуинтли: собака Осоматли: обезьяна

Малиналли: сухая трава Акатль: тростник, камыш Оселотль: оцелот Куаутли: орел Коскакуаутли: гриф

Оллин: движение или землетрясение Текпатль: кремень Киауитль: дождь Шочитль: цветок.

Для названия каждого дня был свой знак. Комбинация из 13 чисел и 20 знаков давала ряд, состоящий из 260 дней. Такова была продолжительность ритуального календаря, который, начинаясь первым днем сипактли, заканчивался тринадцатым днем шочитля, когда дни беспрерывно сменяли один другой, а один и тот же знак ни разу не повторялся с одной и той же цифрой. Непрерывающаяся очередность дат в ритуальном календаре и последовательность дат в солнечном цикле не имели друг на друга абсолютно никакого влияния. Каждый день можно было называть двояко в зависимости от системы счета: например, 8 сипактли, 3 тоцкатль означает восьмой день из группы тринадцати дней, которая начинается 1-го числа оселотля, а оно в то же время является третьим днем пятого месяца Тоцкатля.

Ритуальный календарь из 260 дней естественным образом распадался на 20 групп из 13 дней, каждая из которых начиналась цифрой 1 и особым знаком, ей присвоенным: первый лень сипактли, первый день оселотля, первый день масатля и т. д. до последнего первого дня точтли. Каждая из этих групп считалась в целом счастливой, несчастливой или нейтральной в зависимости от значения ее первого дня. Но помимо этого каждый из дней мог быть хорошим, плохим или нейтральным согласно его отличительному номеру и знаку. Дни под номером 7, 10, 11, 12 и 13 считались в общем благоприятными, а дни с цифрой 9 — неблагоприятными. Но воздействие цифр следовало сочетать с влиянием знаков, так что ритуальный календарь на самом деле представлял собой таблицу из двухсот шестидесяти особых случаев.

Кроме того, каждая группа из 13 дней была приписана к одному или двум богам: солнце и луна относились к группе микицтли, Патекатль — бог напитков и пьянства — к группе киауитль; планета Венера и бог умерших — к группе коатль и т. д. Наконец, девять божеств, «властелины ночи», образовывали ряд, параллельный ряду знаков и шедший непрерывной последовательностью рядом с ними. Их особое влияние, безусловно, следовало принимать в расчет при оценке прорицателем любого взятого дня.

Также было необходимо принимать в расчет особенности самого года и то воздействие, которое могли иметь на знаки основные стороны света. Так как, по представлениям мексиканцев, мир был чем-то вроде мальтийского креста: восток сверху, север справа, запад снизу и юг слева, 20 знаков, изображающих дни, делились на 4 группы по 5 знаков, в каждой из которой доминировала одна из сторон света. Например, знаки сипактли и акатль относились к востоку, оселотль и текпатль — к северу, масатль и колли — к западу, а шочитль и точтли — к югу.

Каждая сторона света по очереди царила в течение одного дня, следуя такому порядку: восток, север, запад, юг, а также в течение одного года, соблюдая очередность: акатль (восток), текпатль (север), коллы (запад) иточтли (юг). Из-за этого день или год был наполнен качествами, характерными для каждой из них: плодородие и изобилие — для востока, бесплодность и засушливость — для севера, увядание, старость и смерть — для запада, а у юга был нейтральный характер. Что же касается групп из 13 дней, то они тоже были подвержены влиянию сторон света и в таком же точно порядке: первый день относился к восточной части света, второй — к северной, третий — к западной, четвертый — к южной и так далее без конца.

Таким образом, пространственные воздействия, которые доминировали над временем, входили одно в другое, как русские матрешки, или, скорее, можно сказать, что в философии мексиканцев не было места для одного абстрактного пространства и одного абстрактного времени, однородного и независимого, а существовали конкретные множества времени и пространства, отдельные моменты и события, несоизмеримые и единственные в своем роде. Черты, характерные для каждого из этих «моментов» и выраженные знаком, который означал дни в тональпоуалли, следуют циклически одна за другой, резко и радикально меняясь согласно определенному ритму в соответствии с раз и навсегда заданным порядком.

Как только два высших божества принимают решение о рождении человека, он оказывается автоматически помещенным в этот порядок, во власть всемогущего механизма. Знак, под которым он родился, будет руководить им до дня его смерти; он даже будет принимать решение относительно его смерти и жизни после нее: он будет определять, умрет ли он на жертвенном камне и таким образом присоединится к великолепной свите солнца, или будет утоплен и станет жителем бесконечно счастливого Тлалокана, или ему будет предназначено уйти в пустоту мира теней Миктлана. Вся его судьба строжайше предопределена.

Конечно, случались попытки скорректировать судьбу. Если ребенок рождался под несчастливым знаком, разрешалось подождать несколько дней, прежде чем дать ему имя, пока не наступит счастливый знак. Считалось, что наказание, лишения и выдержка могут помочь человеку избежать недобрых предопределений, которые обрекали его на пьянство, например пристрастие к азартным играм и распутство. Но создается впечатление, что особой надежды на то, чтобы избежать неумолимого воздействия знаков, не было. Они лежали в основе всего, определяя судьбу отдельных людей и народов. И сами боги были несвободны: знак «1 акатль» так предопределил судьбу Кецалькоатля, что тот должен был появиться на востоке в виде утренней звезды.

Следовательно, над жизнью мексиканца властвовали предзнаменования, взятые из тоналаматля. Купцы ожидали первого дня коатля, чтобы отправиться в далекие южные страны, потому что этот знак обещал им успех и процветание. Тем, кто родился в один из дней группы 1 оселотль, было суждено умереть, попав в плен на войне. Художники, писцы и ткачихи особенно почитали знак 7 шочитль, который был для них благоприятным.

Тот, кто родился под знаком 2 точтли, должен был стать пьяницей, а родившемуся под знаком 4 ицкуинтли было суждено стать богатым и процветающим, даже если он никогда ничем не занимался. Знак 1 микицтли был благоприятным для рабов, Аээкатль — для колдунов и черной магии, 1 калли — для врачей и повивальных бабок. В день 4 оллин сановники приносили птиц в жертву солнцу; в день 1 акатль совершались приношения в жертву Кецалькоатлю цветов, ладана и табака. Не будет преувеличением утверждение, что ни один ацтек, каково бы ни было его положение или род деятельности, не мог обойтись без услуг прорицателей или предпринять что-либо, не сверившись со знаками.

Умы, которые находились под таким всевластием рока, не могли не быть исключительно чувствительными к знамениям, увиденным в мелких повседневных случайностях или в необычных явлениях. Странный шум в горах, крик совы, вбежавший в дом кролик или перебежавший дорогу волк предвещали несчастье.

Ночь, столь благоприятная для духов, наполнялась фантастическими чудовищами, карлицами с развевающимися волосами, бегущими за путешественниками головами мертвецов, безногими и безголовыми существами, катящимися по земле и издающими стоны, — «а те, кто их видел, думали и склонялись к тому, что они погибнут на войне или вскоре умрут от болезни или какое-нибудь несчастье обрушится на них».

Другие знамения предсказывали войны или поражения. Ими были те необыкновенные события, которые римляне называли portenta,[7] а ацтеки — тецауитль. Накануне сражения, которое закончилось победой мексиканцев, собака заговорила со своим хозяином, стариком из Тлателолько, сообщив ему о несчастьях, которые вот-вот падут на его город. Рассерженный старик убил свою собаку, и тогда уэшолотль, индюк, который разгуливал, распустив хвост, во дворе его дома, раскрыл клюв и заговорил. Старик из Тлателолько рассердился еще больше и, закричав: «Ты не станешь моим знамением (амонотинотецау)», отрубил птице голову. Тогда заговорила маска для танцев, висевшая на стене его дома, и старик, обеспокоенный этими тремя предзнаменованиями, пошел рассказать о них царю Мокиуицтли. «Ты пьян, не так ли?» — сказал царь. Но вскоре царь был убит на ступенях своего храма воинами Ашайакатля.

Однажды птицеловы принесли Монтесуме II с озера, окружающего Мехико, странную пойманную ими птицу. «Посреди головы у этой птицы было круглое зеркало, в котором можно было увидеть небо и звезды… Когда Монтесума посмотрел в это зеркало, он увидел группу вооруженных людей верхом на лошадях. Он послал за своими прорицателями и спросил их: «Знаете ли вы, что я увидел? Сюда едет группа людей». Но прежде чем прорицатели смогли что-то ответить, птица исчезла».

В «Кодексе Теллериано-Ременсис» изображена огромная полоса света, поднимающаяся от земли к звездам в год «4 калли», или 1509 год. Это явление, которое, возможно, было зодиакальным светом, впоследствии посчитали вестником прихода конкистадоров. «В течение многих ночей, — по словам Иштлильшочитля, — появлялось великое сияние, которое поднималось из-за восточного горизонта и достигало небес; оно имело форму пирамиды и полыхало… И царь Тецкоко, будучи весьма ученым во всех науках древних народов и особенно в астрологии… заключил из этого, что ему и его государству осталось недолго существовать, и на этот раз он приказал своим военачальникам прекратить войны, которые они вели».

Кометы и землетрясения, которые всегда аккуратно отмечались каждый год при помощи иероглифов в специальных рукописях, всегда считались предвестниками несчастья, равно как и молния, поразившая храм, или волны на озере в безветренный день, или стонущий и причитающий женский голос, подобный тому, который раздался ниоткуда незадолго до вторжения.

Поистине человек занимал незначительное место в мексиканском видении мира. Им управляла судьба; ни его жизнь, ни его загробное существование не находились в его руках, и каждый этап его короткого пребывания на земле был предопределен. Он был сокрушен под тяжестью богов и звезд, он был пленником всемогущих знамений. Сам мир, в котором проходила его короткая жизнь в борьбе, был так непрочен, являясь одним из многих экспериментов, и, подобно им, был обречен на катастрофу. Ужас и кошмарные чудовища окружали его со всех сторон: духи и призраки отчаянно слали свои темные знамения.

Нравственная атмосфера в древней Мексике была пронизана пессимизмом. В стихах великого царя Несауалькойотля настойчиво прослеживается тема смерти и уничтожения; и даже когда другие поэты воспевают красоты тропической природы, чувствуется присутствие этой навязчивой идеи, которая «держит их за горло даже среди цветов». Религия и искусство, отражающее религию через скульптуру, и даже рукописи, в значки которых вмещается вся мудрость этого древнего народа, — все сокрушает человека с жестокостью судьбы, находящейся не в его власти.

Но знатные люди жили со всем этим, они принимали мир таким, каким его видели. Их пессимизм был активным; он приводил не к унылому бездействию, а к яростному стремлению к священной войне, к пылкому служению богам, побуждал строить города и завоевывать страны. Поставленный лицом к лицу с безжалостной вселенной, мексиканец пытался не прикрыть его иллюзиями, а заполнить тот зыбкий обрывочек жизни, который боги подарили ему, неукротимой силой, трудом и кровью.

Религия империи

Молодая цивилизация ацтеков едва достигла своего расцвета, когда вторжение европейцев прервало и ее рост, и ее развитие, и углубление ее религиозной философии.

Такой, какой она была накануне катастрофы, или такой, какой она живет в нашем понимании, она кажется нам и сложной, и противоречивой, составленной из различных частей, которые еще не ассимилировались и не слились в гармоничное целое.

Религия ацтеков была восприимчива. Ацтеки-завоеватели были рады не только захватам новых провинций, но также и местных богов. Всех чужих богов ждал радушный прием на территории, прилегающей к великому теокалли, и жрецы Теночтитлана, жаждавшие знаний о чужих религиозных традициях, охотно принимали мифы и обычаи далеких стран, через которые проходили их армии.