Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy

должным образом. «Не приходите к нам потом и не жалуйтесь, что мы требуем от вас слишком многого, раз сейчас вы соглашаетесь с этим» — таков был

смысл тех высказываний, которые можно найти в ацтекских хрониках.

Каждая провинция и каждый город или городок в каждой провинции должны были поставлять определенное количество предметов или продукции раз или два раза в год, а перечни, приведенные в «Кодексе Мендоса», показывают, как разнообразны были эти взносы. Одна провинция «холодной страны», Шилотепек, должна была в качестве ежегодного налога поставить 800 тюков женской одежды (т. е. 16 тысяч наименований), 816 тюков мужских набедренных повязок, 800 тюков вышитых юбок, 3216 тюков куачтли, два комплекта одежды для воина с головным убором и щитом, 4 большие корзины кукурузы и другого зерна и, наконец, от 1 до 4 живых орлов.

Провинция Точпан, расположенная на побережье залива, обязана была поставить 6948 тюков различных плащей, 800 тюков набедренных повязок и столько же юбок, 800 тюков перца, 20 мешков перьев, 2 нефритовых ожерелья, 1 ожерелье из бирюзы, 2 мозаичных диска из бирюзы, 2 богатых костюма для военачальников. Точтепек, который был главным купеческим центром на границах с южными и восточными странами, помимо большого количества одежды поставлял 16 тысяч каучуковых мячей, 24 тысячи пучков перьев попугая, 80 связок перьев кецаля, 1 щит, 1 диадему, 1 золотой обруч на голову, 2 золотых ожерелья, ювелирные украшения из янтаря и хрусталя, а также какао.

В перечнях податей упоминаются хлопчатобумажная ткань, ткань из волокон агавы и другие ткани, кукуруза, зерно, какао, мед, соль, перец, табак, строительные материалы, мебель, посуда, золото из миштекских провинций, бирюза и нефрит с восточного побережья, кошениль, ладан, каучук, бумага из Куаунауака и Уацтепека, раковины из Циуатлана, живые птицы из Шилотепека и Ошитипана. Ежегодно в качестве податей одного только куачтли поступало более 100 тысяч тюков. Как уже было показано, тюк куачтли считался эквивалентом годового прожиточного минимума одного человека. Следовательно, таким образом в Мехико поступало 100 тысяч «годовых прожиточных минимумов», не говоря уж обо всей остальной вышеупомянутой продукции. Например, в виде податей столица получала 32 тысячи больших листов бумаги, 152 тысячи 320 набедренных повязок, 30 тысяч 884 связки драгоценных перьев и т. д.

Без сомнения, определенная доля этого богатства была поделена между кварталами столицы, которая, однако — по крайней мере теоретически, — не забирала себе более двух пятых всей дани; две пятые оставались для Тецкоко и одна пятая для Тлакопана. Но несомненно то, что император и его сановники брали себе львиную долю: после падения Куэтлацтлана Монтесума I, его правая рука Тлакаэлельцин и начальник этой экспедиции взяли себе три четверти всей дани, полученной с этой провинции; только одна ее четверть продолжила свой путь к городским районам, и никто не может сказать, насколько крохотная доля доходила на самом деле до простых людей.

Принимая во внимание масштаб этих цифр, естественно предположить, что налоговое бремя было очень тяжелым. Безусловно, именно такое впечатление получили испанцы по своем прибытии сюда, когда услышали жалобы и протесты тотонаков. Но это племя было подчинено сравнительно недавно, и оно ненавидело мексиканцев. Возможно, их свидетельства не стоит принимать на веру буквально. Нужно также помнить, что некоторые провинции были очень густо заселены. Алонсо де Зурита, превосходный испанский чиновник и очень точный наблюдатель, в частности, утверждает: «Во всем этом было довольно системы и внимания к тому, чтобы ни на одного человека не падало бы более тяжелое бремя, чем на остальных. Каждый платил немного; но так как людей было много, появлялась возможность собирать большое количество (товаров), не затратив большого количества труда и не вызывая недовольства».

Города и деревни долины Мехико облагались только им одним полагавшимся налогом: от них требовалось, чтобы они по очереди заботились о содержании и обслуживании дворцов трех союзных монархов и обеспечивали их домашними слугами и продовольствием. Несауалькойотль, властелин Тецкоко, поделил местность вокруг своей столицы на восемь районов, каждый из которых был обязан исполнять эти обязанности в течение определенного времени каждый год под надзором кальпишки.

Если верить Иштлильшочитлю, то количества всего того, что эти районы должны были поставлять, были действительно очень велики: королевский двор потреблял не менее чем сотню индеек в день.

Конечно, правители и их приближенные имели возможность скопить огромные количества товаров благодаря мощному притоку в Мехико и союзные города богатств в виде податей. Также не вызывает сомнений и то, что их расходы были очень велики. И Несауальпилли в Тецкоко со своим обширным гаремом и сорока любимыми женами, из которых только одна дочь мексиканского императора Ашайакатля имела в услужении более двух тысяч человек, и Монтесума II в Мехико, которого во дворце постоянно окружали три тысячи прислужников, не считая его орлов, змей и ягуаров, содержавшихся в специальных помещениях и съедавших ежедневно 500 индеек, жили как монархи посреди изобилия и богатства, благодаря которому богатела и все возрастающая свита. Но с другой стороны, поскольку не было разграничения между общественным достоянием и личным состоянием монарха, именно он раздавал всему населению пищу и питье во время месяца Уэй текуильуитль, когда в промежутке между урожаями запасы семей истощались, именно он раскрывал свои амбары в период голода и бедствий, и именно он брал на себя военные расходы, оснащение и снабжение войск продовольствием. А каждый сановник, согласно своему рангу, должен был покрывать расходы не только на свое проживание, но также на проживание своей свиты, прием путешественников и прокорм бедняков. Богатство могущественных людей распускалось в роскоши, но в большой степени положение их обязывало к его перераспределению.

У торговцев такого не было. Как мы уже видели, почтека не выставляли напоказ свое богатство, за редкими исключениями, когда обычай и принятые нормы поведения требовали от них быть щедрыми хозяевами. Им не нужно было соответствовать определенному положению, и они не перераспределяли свои богатства. Источником этого богатства не были ни земля, ни налоги, а торговля, на которую у них существовала монополия: оно накапливалось, тщательно сокрытое, в их складах в виде пучков драгоценных перьев, сундуков с зелеными камушками и янтарем, бутылочных тыкв, заполненных золотым песком.

В то время как правящий класс тратил свои богатства расточительно, почтека, ведя комфортный, но ничем не примечательный образ жизни, не были обязаны обеспечивать чьи-либо нужды, кроме своих собственных; их не звали оказывать помощь простолюдинам или беднякам, и они имели возможность накопить то, что в наши дни называется капиталом. Сановники как-никак были всего лишь высокопоставленными чиновниками, которые получали значительные дары или жалованье, но которые в силу своего положения были обязаны тратить значительно большую их часть. Но торговцы, с другой стороны, образовывали первичное ядро состоятельного класса, чьи богатства принадлежали исключительно ему.

В обществе ацтеков начала XVI века можно было найти много весьма разнящихся уровней жизни: великолепие и роскошь монарха и сановников различных рангов, полная комфорта жизнь торговцев как среднего класса и экономность простых людей. Бедняки слишком часто упоминаются в литературе, чтобы можно было игнорировать их значимость. Счастливые посредственности, которыми были большинство мексиканцев двумя веками раньше, мало-помалу исчезали, по мере того как племенная деревня вырастала в столицу империи и становилась центром, к которому стекались все богатства обширной страны. Городская жизнь, усложняющаяся деятельность, увеличение доминионов и связанные с этим административные задачи, а также появление торговли — все это неминуемо и безвозвратно изменило издревле заведенный порядок. Без сомнения, кальпулли с их демократичной организацией, вероятно, выступали в роли мощного стабилизатора; но в равной степени вероятно, что небольшой земельный надел, который казался вполне достаточным простому жителю в XIV веке, выглядел уже крайне маленьким в глазах человека XVI века. Ведь здесь тоже начиналась эволюция, и ее развитие мы можем только воображать, видя, что оно было жестоко прервано вторжением европейцев.

Монарх, высшие сановники, совет

На вершине социальной пирамиды, военный стратег и одновременно даритель наград, представитель привилегированных классов и защитник простых людей, монарх олицетворял собой власть правящего класса, то умиротворяя, то подавляя класс торговцев. Его сопровождали все внешние атрибуты монаршей власти, которые в точности соответствовали действительности: тщетны попытки некоторых современных авторов отрицать эту очевидность.

Хотя конкистадоры, возможно, были людьми грубыми, они были отличными наблюдателями, и их описания недвусмысленны; кроме того, они совпадают с местными источниками, которые с точностью прослеживают генеалогию, даты коронации и смерти каждого правителя. Приходится признать тот факт, что в 1519 году город Мехико был монархией, но остается еще решить, что за монархия это была. Кто был монархом и как он назначался?

Мексиканец, которого мы называем императором, носил титул тлатоани, «тот, кто говорит», от глагола тлатоа — «говорить». Тот же самый корень можно найти в словах, связанных с речью (например, тлатолли означает «язык») и властью, или влиянием (тлатокайотль — «государство»). Эти два значения объединяются в слове тлатокан, которое означает верховный совет, место, где произносятся речи и откуда исходит власть. Словом тлатоани называли правителя не случайно, так как основой его власти было искусство произносить речи, толково говорить на обсуждениях в совете и умение с легкостью и достоинством выступать в том высокопарном и метафорическом стиле, которые так любили ацтеки. Другой его титул был тлакатекухтли, «возглавляющий воинов», что имело отношение к очень важному аспекту его положения: он был главнокомандующим армиями трех городов конфедерации.

Корни мексиканской династии неясны, и эта неясность стала еще запутаннее благодаря попыткам ацтекских летописцев снабдить свой правящий дом благородным происхождением. Они полагали, что обязаны создать видимость того, что эта династия произошла от великих и легендарных тольтекских царей, хотя на самом деле она появилась совсем недавно. Эта цель была достигнута благодаря городу на озере Кольуакану, расположенному на юге, в котором сохранились обычаи и язык Тулы. Было абсолютно необходимо, чтобы первый ацтекский император Акамапичтли был родом из этого города и, таким образом, тольтеком. А чтобы доказать это, было написано много сложных повествований о его приходе к власти. Одна из таких версий, особенно интересная тем, что была составлена после испанского завоевания по приказу конкистадора Хуана Кано, который женился на донье Исабель, дочери Монтесумы II, без сомнения, предоставляет нам официальный вариант этой истории.

По некоторым источникам владыки Кольуакана произошли от Кецалькоатля, «пернатого змея», царя Тулы, а Акамапичтли был приемным сыном самого последнего законного владыки из этой семьи. Согласно другим сведениям, Акамапичтли родился в Кольуакане, хотя его мать была мексиканкой. Но еще одна женщина играет очень важную, хоть и несколько неясную роль в основании этой династии: иногда она появляется в качестве приемной матери молодого царя, иногда как его жена, но всегда она сеньора из великой правящей семьи Кольуакана. Существует не одно указание на то, что в прежние времена знатность и власть наследовались по женской линии. Но как бы там ни было, то звено, посредством которого они хотели связать мексиканскую королевскую фамилию с блистательным и легендарным прошлым, было чрезвычайно хрупким.

После Акамапичтли бирюзовая диадема оставалась в семье без перерыва до самого конца. Второй император, Уицилиуитль, был его сыном, а третий, Чимальпопока, его внуком. После этого власть часто наследовалась братом усопшего императора или его племянником. Различные источники не всегда сходятся во взглядах на то, какова была точно степень родства между следующими друг за другом императорами, но в одном пункте нет никаких сомнений: наследование всегда происходит внутри одной семьи, это одна единая династия.

Этот обычай мог варьироваться в разных городах. Например, в Тецкоко было принято обычное наследование от отца к сыну. Но предстояло все же еще решить, какому сыну вручить трон, а это было нелегко, если правитель состоял в полигамном браке. Одна из царских жен признавалась законной, и теоретически именно ее старший сын должен был наследовать своему отцу. И все же здесь было много неясного, так как, по словам Зуриты, «если никто из его сыновей или внуков не был годен для правления, наследника не провозглашали, и главные сановники приступали к его избранию». По этой причине Несауалькойотль перед своей смертью принял меры предосторожности и назначил своего семилетнего сына Несауальпилли своим наследником, добившись, чтобы его признали царем подобно тому, как римские и византийские императоры делали своих сыновей соправителями, чтобы гарантировать им корону.

В Мехико было принято выбирать. Акамапичтли не назвал своего преемника перед смертью, «а поставил республику перед задачей избрать того, кто окажется самым подходящим… Этот обычай всегда сохранялся у мексиканцев. Сыновья царей правили не по праву наследования, а благодаря выборам». Сначала было так, что все племя или, по крайней мере, главы семей избирали монарха. Город был еще мал, а его жители немногочисленны: всех их можно было собрать на центральной площади, чтобы они шумно одобрили предложения старейшин.

По мере роста города и империи группа людей, которая избирала монарха, становилась меньше: это был уже не народ, а «сенат», который назвал Ауицотля. В начале XVI века коллегия выборщиков состояла приблизительно из ста человек, поделенных на пять категорий: текутлатоке, или высшие сановники в количестве тринадцати человек; ачкакаухтин, или чиновники более низкого ранга, которые были или должны были быть представителями

различных районов; две категории военных: служащих и ушедших в отставку; и, наконец, самые главные жрецы, тленамакаске. Как можно будет

убедиться, эта коллегия выборщиков представляла только высший уровень правящего класса чиновников, жрецов и военачальников. В нее не были включены не только рабы, не только простые люди, но и торговцы, ремесленники и даже люди знатного происхождения, пилли. Следовательно, избрание императора находилось в руках узкой группы лиц.

Саагун утверждает, что голосования не было. Так обстоят дела в Мексике даже в наше время в деревнях народа нахуатль, когда нужно избрать представителя муниципальной власти или главу общины: выборщики обсуждают все между собой, выдвигаются предложения и каждое имя согласовывается. Не происходит никакого голосования в нашем понимании этого слова. Когда провозглашали нового монарха, он должен был пройти длительные и мучительные церемонии коронации: по их ходу он был обязан понести епитимью перед лицом богов, выслушать многочисленные речи и ответить на них со всем красноречием. Наконец, он обращался к людям, убеждая их прежде всего почитать богов и избегать пьянства. Затем он появлялся во всем великолепии царских одежд: в треугольном венце из золота и бирюзы на голове, в сине-зеленом плаще и украшениях из зеленых камней, неся в руке скипетр в виде змеи.

Речи, которыми обменивался вновь избранный император с вождями, и его обращение к народу дают представление о том, как мексиканцы понимали монаршее достоинство. Без сомнения, его избирала знать, но, согласно официальной версии, на самом деле он был избран богами, особенно Тескатлипокой, который видит все в своем волшебном зеркале, поэтому первый свой долг он должен был отдать им. Он благодарил их за свое избрание, хотя в то же самое время он вздыхал, сетуя на тяжесть такого бремени, как управление империей: он гарантировал защиту храму Уицилопочтли и должное поклонение богам.

Остальные его обязанности были по отношению к народу: по традиции, он считался «отцом и матерью» мексиканцев. Он был обязан вершить правосудие и бороться с голодом, чтобы у них было «изобилие плодов земли». Основные представления о монархии ацтеков, проступающие в стереотипных официальных формулировках, не лишены достоинства; в них присутствует понятие общественного блага и ощущение настоящего единства правителей и их подданных. Более того, все свидетельствует о том, что правители серьезно относились к своим обязанностям. Одно правление сменяло другое, а в традиционных хрониках они изображаются не только стремящимися расширять империю и строить храмы, но также и приходить на помощь к обездоленным. В качестве примера можно привести Монтесуму II, который раздавал пищу и одежду всему населению, или Ауицотля, раздавшего 200 тысяч мер кукурузы пострадавшим от наводнения.

Высокопоставленные чиновники, которые зачастую были ближайшими родственниками императора, вместе с ним занимались управлением страной. Первый среди них, который носил занятный титул Сиуакоатль («женщина-змей»), был настоящим вице-императором. Его титулом было имя великой богини, и очень вероятно, что вначале Сиуакоатль был не более чем ее главным жрецом. Только во время правления Монтесумы I титул Сиуакоатль (раньше его могли встретить и в Мехико, и в других городах) вдруг стал титулом первого сановника государства после монарха. «Ты будешь помогать мне править этой мексиканской республикой», — сказал Монтесума I своему брату Тлакаэлельцину, которого он назвал Сиуакоатлем.

Этот высокопоставленный сановник имел широчайшие полномочия: он был верховным судьей по военным и уголовным делам, и у него «была обязанность обеспечивать потребности правительства и королевских финансов. Он заслушивал дела, которые были переданы ему по апелляции», — пишет Торквемада, называя его «высшим председательствующим судьей». Именно этот сановник называл имена воинов, которых следовало наградить; именно он организовывал военные экспедиции и назначал для них военачальников. Он созывал коллегию выборщиков после смерти монарха и во время междуцарствия выступал в роли главы государства.

Когда император покидал Теночтитлан, чтобы лично командовать войсками конфедерации, во дворец переезжал Сиуакоатль и заменял его в его отсутствие. Почести, которые ему оказывались, стояли на втором месте после почестей императору; только он мог предстать перед императором не сняв обуви. Он получал очень значительную долю дани с завоеванных городов. Он являлся дублером тлатоани во всем, а его черно-белый плащ как символ власти шел непосредственно за сине-зеленым.

Кажется, Монтесума сделал гениальный ход, поместив своего брата Тлакаэлельцина подле себя. Это была сильная личность, и хронисты неизменно восхищаются им. Чимальпахин, например, называет его уэй окичтли, что точно переводится как vir illustris.[6]

Все свидетели в голос превозносят его воинскую доблесть, его умение управлять государством и его верность императору. При нем эта должность приобрела такой блеск, что все его последователи избирались из числа его прямых потомков: его сыновей и внуков вплоть до самого последнего, Тлакоцина, который прожил достаточно долго, чтобы 13 августа 1521 года положить сдавшийся Мехико к ногам Кортеса и принять крещение под именем дон Хуан Веласкес.

Ниже Сиуакоатля стояли четыре высокопоставленных военачальника, которые вместе с ним являлись главными советниками императора. Двое из них, тлакочкалькатль и тлакатеккатль, часто имели прямые родственные отношения с монархом, и именно из них избирали его преемника. Например, Монтесума II занимал должность тлакочкалькатля во время правления своего отца Ауицотля. Некоторые из этих сановников обладали судейскими полномочиями: тлакатеккатль занимался гражданскими и уголовными делами и обладал правом подачи апелляции Сиуакоатлю.

Далее в индейских и испанских летописях говорится о довольно большом количестве титулов, которым невозможно при настоящем уровне знаний дать определение, имея в виду те функции, которые им соответствовали. Например, известно, что в юности император Тисок занимал должность тлайлотлака. Это слово обозначает чужеземное племя и может использоваться для наименования титула подобно тому, как у римлян существовал германикус или парфикус. Мешикатль ачкаутли, возглавлявший чиновников Мехико, был одним из тех, на ком лежала ужасающая ответственность) окончательной сдачи города. Текутламакаски, который часто упоминается среди ближайших советников императора, оказывается, был представителем жречества перед центральной властью. Петлакалькатль, «тот, кто отвечает за сундук», занимался зернохранилищами и складами, где хранились подати с провинций. Уэйкальпишки обладал: одновременно функциями и префекта столицы, и главы имперских сборщиков налогов. В таком контексте кажется, что плюрализм должностей не был чем-то необычным. Так, тлакочкалькатль Ицкуауцин, находившийся на службе, когда пришли испанцы, был в то же время и правителем Тлателолько.

Не считая петлакалькатля иуэй кальпишки, может быть, исключительно из-за гражданского характера их обязанностей, высокопоставленные

сановники состояли членами тлатокана, или верховного совета города. Его возглавлял император, а в его отсутствие — Сиуакоатль. Этот совет собирался до того, как принималось любое важное решение, касающееся посольств, объявления войны и т. д. Он также был главным ядром коллегии выборщиков при избрании императора. При таком положении дел было бы неразумно видеть в нем эквивалент одного из наших совещательных собраний или даже совета вождей племени североамериканских индейцев.

Вначале, без сомнения, в него входили делегаты от различных кальпулли, но в то же время, по крайней мере, его часть состояла из выдвиженцев императора, а остальные были кооптированы. Здесь опять-таки мы имеем случай перехода от племенной демократии к олигархическому режиму, чьим стражем и вождем был император. Но нельзя забывать, что простолюдины могли достичь наивысших почестей, и, хотя аристократия ревниво относилась к своим привилегиям, она не закоснела и все еще могла обновиться и укрепиться, приняв в свои ряды достойных людей. Но нужно заметить, что, хотя простолюдин мог надеяться стать текутли, торговец не мог: человек, рожденный торговать, на всю жизнь оставался купцом. Используя терминологию нашего времени, можно сказать, что аристократия произошла из народной среды, а не из буржуазной.

Город-государство Мехико, будучи в XVI веке сложным общественным и политическим организмом, коренным образом отличался от скитающегося племени, которое в 1325 году нашло себе прибежище на нескольких островках, заросших тростником. И это отличие было не просто количественным, связанным с ростом населения, территории и ресурсов, а качественным. Город представлял собой не просто разросшееся племя, он стал чем-то иным, государством, стремящимся к расширению своих границ, обществом, в котором постоянно росло расслоение и начал появляться антагонизм между классами; в нем стала меняться природа собственности, и идея служения народу вступала в скрытый конфликт с идеей личного обогащения. Но религия, удивительно мощный цемент, скрепляющий различные элементы этого общества, скрывала эту сложность и своей реальной, главенствующей и бесспорной властью навязывала всему обществу единое видение мира, а своими ритуалами регламентировала жизнь каждого его члена.

Именно благодаря религии город и племя были едины, и она же сглаживала все различия. Именно религия придала этому городу (во многих отношениях удивительно современному) его средневековый вид, ведь жизнь мексиканца в рамках общественного и материального имеет смысл только в том случае, если осознать ту степень, до которой всемогущая религия указывала ему на его долг, руководила им в повседневной жизни, окрашивала его видение мироздания и своей судьбы.

Глава 3. МИР, ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

Изменчивый, находящийся под угрозой мир

Мексиканцы, как и некоторые другие народы Центральной Америки, верили, что до нашего времени существовали несколько следовавших один за другим миров, каждый из которых превратился в руины из-за природных катаклизмов, стерших с лица земли человечество. Это были «четыре солнца», а эпоха, в которой мы живем, — пятая по счету. Каждое из этих «солнц» запечатлено при помощи даты на памятниках, таких, как ацтекский календарь, или камень солнц, на котором стоит дата его конца и раскрывается природа катастрофы, приведшей его к концу. Так, например, четвертая эпоха, «солнце воды», погибшая в результате наводнения, имеет дату науи атль, «четыре — вода».

Наш мир ожидает такая же судьба: ее определяет дата, которая, если можно так выразиться, заклеймила его с рождения — дата науи оллин, отмечающая начало движения нашего солнца. Значок оллин, напоминающий по форме крест святого Андрея, который вместе с ликом бога-солнца расположен в центре календаря ацтеков, имеет двойное значение: «движение» и «землетрясение». Он символизирует и первое движение небесного светила, когда началась наша эра, и катаклизмы, которые уничтожат нашу Землю. И тогда покров реальности будет сорван, и появятся Цицимиме, чудовища сумеречного мира, ожидающие этого рокового часа за западным краем неба, которые набросятся на последних уцелевших.

Древние мексиканцы верили в двух первых существ, от которых произошли все остальные, даже боги. Ими были Ометекутли и Омесиуатль, которые жили на вершине мира, на тринадцатом небе, «где воздух был холодным, тонким и покрытым льдом». Благодаря их нескончаемой плодовитости появились все боги и родилось человечество. В рассматриваемый период времени эти два великих божества стали в какой-то степени напоминать тех владык, которые царствуют, но не правят: их отодвинула на задний план энергичная толпа более молодых и более активных богов. Но за ними по-прежнему сохранилась привилегия устанавливать дату рождения каждого живого существа и, таким образом, его судьбу.

Боги, потомки этих двух высших существ, в свою очередь, были создателями Земли. Самым важным действом в процессе созидания было, несомненно, рождение Солнца, которое родилось от крови жертвоприношения. Говорится, что боги собрались в сумерках в Теотиуакане, и один из них, маленький, покрытый нарывами и струпьями бог, бросился в огромную жаровню и принес себя в жертву. Он поднялся с пылающих углей, преображенный в Солнце. Но это новое солнце было неподвижным, необходима была кровь, чтобы оно могло двигаться. И боги принесли себя в жертву, а Солнце, получившее жизнь в результате их смерти, начало свой путь по небу.

Это было началом грандиозной драмы, в которой человечество приняло на себя роль богов. Чтобы Солнце продолжало свой путь по небу, а тьма не поглотила мир навсегда, необходимо было каждый день кормить его пищей, «драгоценной водой» (чальчиуатль), то есть человеческой кровью. Жертвоприношение было священной обязанностью по отношению к Солнцу и необходимостью ради блага людей: без него сама жизнь в мире остановилась бы. Всякий раз, когда на вершине пирамиды жрец поднимал вверх кровоточащее человеческое сердце, а затем помещал его в куаушикалли, бедствие, постоянно грозившее обрушиться на мир, откладывалось в очередной раз. Человеческая жертва была алхимией, посредством которой жизнь делалась из смерти, а боги сами подали такой пример в первый день создания мира.

Что касается человека, его первейшей обязанности было обеспечивать пропитание «нашей матери и нашему отцу, Земле и Солнцу», а уклонение от этого означало предательство по отношению к богам и в то же самое время ко всему человечеству, так как все то, что было верно для Солнца, было также верно и для Земли, дождя, роста и всех сил природы. Ничто не рождалось и ничто не выжило бы без крови жертв.

Великий бог-царь тольтеков Кецалькоатль «никогда не приносил человеческих жертв, потому что он очень любил своих подданных, тольтеков, и

приносил в жертву только змей, птиц и бабочек». Но Кецалькоатль был изгнан из Тулы посредством черной магии Тескатлипоки, и таким образом Мехико был передан жаждущим крови богам. Обычно жертву клали на спину на слегка выпуклый камень, его руки и ноги держали четверо жрецов, в то время как пятый вспарывал ему грудь кремневым ножом и вырывал его сердце. Жертвоприношение также часто проходило в такой форме, которую испанцы называли gladiatorio: пленника привязывали к огромному каменному диску, темалакатлю, веревкой, которая предоставляла ему некоторую свободу движений; он был вооружен деревянным оружием и должен был драться с несколькими, обычно вооруженными воинами по очереди. Если благодаря замечательному стечению обстоятельств ему удавалось устоять, его щадили. Но почти всегда «гладиатор» падал, серьезно раненный, а спустя несколько мгновений длинноволосые, облаченные в черное жрецы вспарывали его тело и он встречал свою смерть на жертвенном камне. Воины, отобранные для такой смерти, носили особые украшения и одежды и белые перья на голове, как символ первого света зари, того неопределенного часа, когда душа ожившего воина улетает в серую дымку навстречу нашему отцу Солнцу.

Но эти формы жертвоприношений были не единственными. Женщин приносили в жертву богиням земли, и, пока они танцевали, делая вид, что не знают о своей судьбе, им сносили голову. Детей топили, принося их в жертву богу дождя Тлалоку. Жертв бога огня, одурманенных йаутли (гашишем), бросали в пламя. А тех, кто олицетворял собой бога Шипе Тотека, привязывали к раме и делали мишенью для стрел, затем с них сдирали кожу, и в нее облачались жрецы. В большинстве случаев жертва была одета, раскрашена узорами и украдена так, чтобы представлять собой бога, которому погонялись. Таким образом, сам бог умирал перед своим собственным изображением в своем собственном храме подобно тому, как в самом начале все боги приняли смерть ради спасения мира. И когда в определенных случаях имел место каннибализм, то именно плоть бога поедали верующие, причащаясь кровью.

Никакой другой аспект мексиканской цивилизации так не шокирует нас, как этот. С самого первого контакта между индейцами и европейцами ужас и отвращение, которое пришельцы почувствовали к человеческим жертвоприношениям, помогли им убедиться в том, что религия коренного населения произошла из преисподней и что их боги 5ыли не чем иным, как дьяволами. И с того самого момента они были уверены, что Уицилопочтли, Тлалок, Тескатлипока и все другие боги Мексики были на самом деле демонами и все, что прямо или косвенно их касалось, следовало искоренить навсегда. Ацтекский обычай приносить в жертву людей был существенным фактором, благодаря которому две противостоящие друг другу религии стали абсолютно непримиримы. И когда между испанцами и мексиканцами разразилась война, европейцы испытывали ожесточение, но не угрызения совести с того самого момента, как только беспомощные завоеватели увидели издалека смерть своих товарищей, чьи оскаленные черепа они обнаружили позднее выставленными на цомпантли.

Безусловно, нам трудно прийти к правильному пониманию того, что означало принесение в жертву человека для ацтека в XVI веке, но можно заметить, что в каждой культуре есть свое собственное разграничение между жестоким и не жестоким. В апогее своего развития римляне пролизали больше крови в своих цирках и для развлечения, чем когда-либо проливали ацтеки перед своими идолами. Испанцы, искренне потрясенные жестокостью местных жрецов, тем не менее устраивали бойни, сжигали, калечили и пытали с совершенно чистой совестью. Мы содрогаемся от 5 рассказов о кровавых ритуалах древнего Мехико, но в наши дни мы видели своими собственными глазами, как цивилизованные народы принимаются систематически истреблять миллионы человеческих существ и занимаются совершенствованием вооружений, способных за одну секунду уничтожить в сотни раз больше жертв, чем когда-либо принесли в жертву ацтеки.

К принесению в жертву людей мексиканцев не побуждала ни жестокость, ни ненависть. Это был их отклик, единственный отклик, который мог прийти им в голову, на нестабильность мира, который всегда под угрозой. Кровь была необходима, чтобы спасти этот мир и людей: жертва не была уже больше врагом, которого нужно было убить, а посланцем, возведенным в ранг почти божества, которого отправляли к богам. Например, все соответствующие описания, подобные тем, которые Саагун записал со слов ацтекских очевидцев, передают впечатление не неприязни между тем, кто совершает жертвоприношение, и самой жертвой, не нечто, напоминающее жажду крови, а странную симпатию или скорее — и это подтверждают тексты — в некотором роде мистическое родство.

«Когда воин брал человека в плен, он говорил: «Вот мой любимый сын». А пленный говорил: «Вот мой почтенный отец». Воин, который взял человека в плен, а затем наблюдал за его смертью перед алтарем, знал, что рано или поздно он последует за ним в загробный мир таким же путем. «Добро пожаловать: ты знаешь, каково счастье на войне — сегодня оно улыбается тебе, а завтра — мне», — сказал император захваченному в плен вождю. Что же касается самого пленника, он прекрасно знал о своей судьбе и с детства готовился принять ее; он стоически соглашался. Более того, он отказался бы от помилования, которое перечеркивало его судьбу или божью волю, даже если оно ему было предложено.

Тлакауэпан, мексиканский вождь, который попал в плен к племени чалька во время правления Монтесумы I, так выделялся своей храбростью, что после взятия в плен его враги предложили ему и другим захваченным ацтекам часть своей территории. Он не только сохранил бы себе жизнь, но и стал бы властелином тех земель. Они даже попросили его командовать войсками чалька. В ответ Тлакауэпан убил себя, крикнув своим товарищам по плену: «Мексиканцы, я ухожу, и я буду ждать вас».

История о Тлауиколе, владыке Тлашкалы, захваченном мексиканцами, была не менее известна. Они так восхищались им, что вместо того, чтобы принести его в жертву, они доверили ему командование отрядом воинов в войне с Мичоаканом. Но по своем возвращении, покрытый почестями, завоеванными в этой экспедиции, тлашкальтек отказался и дальше скрываться от своей судьбы. Он настоял на своей смерти и умер на жертвенном камне.

Может быть, в меньшей степени, но точно так же к этому относились и другие жертвы. Так же относился к своей смерти молодой человек, который, прожив в течение года в царской роскоши, должен был умереть в конце этого срока перед изображением Тескатлипоки. Это же относится и к женщинам, которые спокойно танцевали и пели, пока одетые в черное жрецы позади них ожидали момента, чтобы снести им головы, падавшие, как падают початки кукурузы, когда их срывают со стебля. Восприимчивость индейцев, сформировавшихся в условиях мощной и очень древней традиции, и европейцев того же времени была неодинакова: ацтеков не трогали сцены, происходившие в их пропитанных кровью храмах, но их приводили в ужас пытки, которые привезли с собой испанцы с родины инквизиции.

Только эти вышеупомянутые соображения позволяют понять значение войны для древних мексиканцев, значение непрекращающейся войны, на которую были направлены все силы города. Конечно, не будет неправильным трактовать историю Теночтитлана между 1325-м и 1519 годами как историю империалистического государства, которое неуклонно преследовало свою цель к расширению посредством завоевания других территорий. Но это не все. По мере распространения мексиканского владычества сами их победы создавали вокруг них зону замиренных территорий; она становилась все шире и