Мемориальная доска в пространстве с. Красново
В центре с. Красново сосредоточено несколько важных для повседневной жизни зданий -- администрация, общеобразовательная школа, старейший местный магазин. Тут же когда-то находилась церковь. Именно в этом центральном пространстве сегодня располагается ряд мемориальных объектов. Прежде всего это два монументальных памятных знака: первый -- памятник советским солдатам Великой Отечественной войны, второй -- высокая стела с именами погибших во время крестьянского восстания. Впрочем, прямого упоминания о восстании или первой коммуне на стеле нет, только надпись: «Вечная слава борцам революции». Зато о коммуне «Красная звезда» идет речь в тексте на доске, которая находится там же, где была размещена в 1977 г., -- на бывшем здании правления колхоза «Сибирь». Правда, администрация переехала в дом по соседству, а прежнее здание ремонтируют для размещения там жилых квартир. Фотографии 1970-х годов позволяют реконструировать пространство, в которое первоначально была помещена мемориальная доска: на козырьке здания находилась большая вывеска с информацией о колхозе «Сибирь», вокруг нее -- красочные агитационные плакаты [МКСШ]. Разумеется, нынешнее положение доски выглядит уже не так выигрышно, как прежде.
Другая надпись, за установление которой боролся П.А. Белослудцев, размещена на небольшой могильной стеле собственно на месте захоронения А.М. Коробицына. Могила в ухоженном состоянии. Расположена она на заметном расстоянии от села (около двух километров), в небольшой роще, сохраненной посреди распаханного поля. В этом месте было похоронено несколько коммунаров, впрочем, на сегодняшний день следы далеко не всех захоронений сохранились. Помимо могилы А.М. Коробицына, имя сохранено только на одном захоронении -- Игнатия Павловича Красилова (1892-1934).
На первый взгляд может показаться, что мемориальный ландшафт 1970-х остался совершенно без изменений. Но это не совсем так. И дело не только в новом статусе здания правления колхоза. Во-первых, сейчас в центральной части села более заметными по сравнению с памятной доской с информацией об основателе «Красной звезды» кажутся две другие, более новые. Обе размещены на здании Красновской общеобразовательной школы. Одна посвящена 130 детям, эвакуированным в село из Ленинграда во время блокады, вторая -- учившемуся в школе Ю.С. Коробицыну, который в 2000 г. погиб в Чечне. Обе находятся явно в более «проходном» теперь месте, тексты на них более эмоционально окрашены. Первая надпись заканчивается словами «Низкий по-клон жителям села от спасенных детей!», вторая -- «Светлая память о тебе Юра живет в сердцах твоих земляков». Кроме того, и памятник советским солдатам, и стела борцам революции в некоторой степени изменили свой облик по сравнению с состоянием на конец 1970-х годов. Так, постамент первого теперь облицован красным кирпичом, из такого же кирпича сложены столбики небольшой ограды вокруг памятника. Стела борцам революции, напротив, стала выглядеть более аскетично -- с ее верхней части исчезла красная пяти-конечная звезда.
Нельзя не упомянуть еще об одном памятнике советского времени, кото-рый вовсе исчез из пространства села, -- о памятнике Ленину. Несколько раз его переносили, в постперестроечный период он был утрачен, уже в 2000-е годы обнаружен и передан в Тюмень (см.: [zampolit 2017]).
Несколько интервью, записанных от жителей с. Красново, показали, что по вполне понятным хронологическим и биографическим причинам разговор о мемориальной доске «основателю коммуны» А.М. Коробицыну сразу пере-ходит на разговор о стеле памяти погибших коммунаров. Но есть еще одна закономерность -- переход от стелы к памятнику советским воинам и к теме Великой Отечественной войны в целом. Именно на разговор о войне и о памяти (или забвении) о ней респонденты переходили почти неизбежно.
Далее, опираясь на материалы интервью с тремя жителям Краснова, я попытаюсь показать некоторые особенности памяти/забвения событий, связанных с началом учреждением коммуны и драмой крестьянского восстания в селе. Семьи всех трех респондентов имеют отчетливую связь с этими событиями. Первый -- один из правнуков А.М. Коробицына и племянников П.А. Белослудцева [Инф. 1]. Второй -- потомок другого участника коммуны «Красная звезда» [Инф. 2]. Третья респондентка -- жена второго, приехала в 1964 г. в Красново как учительница, в дальнейшем принимала участие в организации ухода школьников за монументами и была одним из организаторов школьного музея [Инф. 3].
Все респонденты больше связаны с победившей стороной. То есть на первый взгляд вряд ли можно говорить о том, что передача памяти о Гражданской войне и создании коммуны была для близких этих респондентов затруднена в связи с ее фундаментальной противопоставленностью действовавшим в советское время общенациональным рамкам памяти. Может быть, местные жители окажутся гораздо более осведомлены о деталях этих событий, чем П.А. Белослудцев, который даже перепутал имя своего деда?
Правнук А. М. Коробицына [Инф. 1], с одной стороны, транслировал общее знание о роли своего предка в организации коммуны: «Как мы знали, что отец ее [бабушки] был первым организатором коммуны». О П.А. Белослудцеве он помнит прежде всего в контексте его приезда на открытие памятных знаков: «Я помню, что дядя Петя в 1970-е годы [приезжал], родственники съезжались». Более того, его представление об обстоятельствах смерти прадеда носит явно искаженный характер. Так, на вопрос о том, рассказывали ли ему что-то об этом, он отвечает: «Нет, что расстреляли -- расстреляли. Похоронили. И все. А как, при каких обстоятельствах?» В целом его познания о жизни родственников из семьи прадеда выглядят крайне скудными («Все так оборвалось, и никаких связей»), и это при том, что саму могилу прадеда последние несколько десятков лет респондент и его жена регулярно приводят в порядок -- с 1990-х годов, после того как это перестали делать школьники.
Возможно, наиболее ярким сюжетом о временах создания коммуны и Гражданской войны, который правнук «основателя коммуны» воспринял от родственников, стал сюжет, воспроизводившийся сестрой его бабушки, также дочерью А.М. Коробицына:
Она рассказывала, та бабушка-то <...> Как Колчак от здесь. Восстание-то было. И их угоняли в Ялуторовск. <... > А вот почему -- я все добиться не мог. Просто вот так, с расспросами [Инф. 1].
Вероятнее всего, речь в рассказе шла о периоде, когда территорию контролировала армия Колчака, хотя нельзя полностью исключить наслоение нарративов о более поздних эпизодах, когда восставшие сгоняли и брали в плен коммунаров. Но как бы то ни было, в описании событий можно отметить два важных акцента: во-первых, на насилии и/или его угрозе; во-вторых, на невовлеченности местных жителей в акты насилия друг против друга:
Она только рассказывала нам, как их. Ну, как их -- которые что к коммунарам-то. В Ялуторовск погнали. И плеткой еще, говорит, на меня какой-то еще замахнулся всадник-то. А не было такого, что кто- то богатей или единоличник на коммунаров-то. Такого-то в деревне не слыхать [Инф. 1].
Характерно, что второй и третий респонденты излагают свою версию событий с теми же двумя акцентами, при том что к ведущей роли А.М. Коробицына в основании коммуны они скорее относятся скептично, отдавая предпочтение Я. С. Заворотчеву. Так, второй респондент, потомок одного из коммунаров, подчеркивает:
Как его фамилия... Коробицына вообще не вспоминали. Ни дедушка Василий, ни отец не вспоминал. <...> Что организовал [коммуну] -- этого я не знаю. Коробицын. Его вклинили. А отец, дедушка Василий говорили -- нет [Инф. 2].
Третья респондентка, бывшая школьная учительница, замечала:
А до этого-то [до установки памятной доски] к нам-то приезжал Заворотчев. И все говорки, что Заворотчев эту коммуну-то организовал [Инф. 3].
Впрочем, сам вопрос об основателе коммуны ни для одного из респондентов не явялется ни действительно принципиальным, ни даже более-менее значимым. Об этом говорят скорее легко, иногда даже с иронией. Другое дело -- когда заходит речь об обстоятельствах смерти коммунаров и о насилии во время восстания. Здесь, кажется, слова подбирать сложнее. Так, показательны следующие рассуждений третьей респондентки:
А Коробицын. Они [А. М. Коробицын и Я. С. Заворотчев], видишь как, были вместе. Работали-то. Только вот, когда вот это восстание, че у вас было, один-то уехал в Ялуторовск, а второй-то здесь был. И вот, когда вот этот-то переворот то был вот этот. То был тут именно Коробицын, вот здесь. А Заворотчев-то был в Ялуторовске. И вот поэтому-то вот, как бы он и является вот тут вот, вот этим-то. Организатором. Они оба как бы тут, и Коробицын, и Заворотчев. Они оба тут руководили. Но только что вот один-то был, когда вот это, убивали вот этих всех <...> Вот они-то на коммуну и нападали. А Заворотчев-то в это время уехал в Ялуторовск. По каким-то делам или как ли. Это не знаю, по какой причине. А Коробицын-то именно вот здесь вот в этом восстании-то участвовал [т. е. находился во время восстания против советской власти]. Поэтому ему вот и сделали [установили мемориальную доску] [Инф. 3].
Темп речи респондентки медленный, кажется, что она долго подбирает слова, чтобы упомянуть об убийствах. Характерно, что эти рассуждения появляются как отклик на вопрос о причинах большего внимания к А.М. Коробицыну, чем к Я.С. Заворотчеву. Выходит, что информантка аппелирует к его присутствию в Краснове во время столкновений и насилия. Здесь в беседу включается второй информант -- он дополняет рассуждения репликой, которая указывает на неместное происхождение убийц: «Но это приезжал из Лобаново бандит-то, бандит-то» [Инф. 2]. Респондентка подтверждает его правоту: «Да, да. Вот они-то на коммуну и нападали» [Инф. 3].
Уходя от обсуждения причастности местного населения к насилию во вре-мя восстания, все три респондента при прямых вопросах все же не отрицали, что жители села по-разному относились к новой власти и коммунарам. Третья респондентка вспоминает в том числе недавно почившую ровесницу, которая вслух критиковала коммунаров:
Она всегда против. Она прям так яро. Гаева-то. Прям это, знаешь, так настроена была, что против коммунаров [Инф. 3].
Есть у всех респондентов и представление о причинах нелюбви к коммунарам части сельчан (хотя, разумеется, хронология здесь может существенно расширяться и включать более позднее время -- период коллективизации):
Хорошо жили. А коммунаровские-то, они че -- все свели. Там бедняки были в основном-то. Но она [соседка] говорит там про какую-то женщину: «Вот пришла, и в моем платке». Понимаешь. И вот это вот ее, что у них забирали, а этим отдавали что, коммунарам. <...>
Ну, у этих зажиточных-то забрали вот такие вещи которые. А этим- то коммунарам-то отдавали. Они оденутся. А эти-то видят [Инф. 3].
Правнук А. М. Коробицына и вовсе начинает разговор о том, что не ведется речи о погибших во время Гражданской войны противниках советской власти:
И видите, какое время было, я говорю, ну, восстание было колчаковское пускай здесь. А где белогвардейцы-то схоронены у нас? Тоже вопрос остался открытым [Инф. 1].
В целом все три респондента в общем ключе описывают и ситуацию с установкой памятных объектов с упоминанием А.М. Коробицына -- как некое внешнее, принятое где-то вне с. Красново решение, причины которого не вполне ясны. Характерно, что и племянник П. А. Белослудцева считает ровно так же:
С нашей-то стороны, с родственной, ничего не было. Все сверху было. Района или [откуда-то еще] [Инф. 1].
A сам приезд родственников во время установки памятных знаков предстает как нечто экстраординарное, за чем последовало забвение:
Один то раз, когда памятник открывали, они и съезжалися сюда. Когда памятник-то вот этот, обелиск-то, ставили и доску-то на правление колхоза прибивали. Устанавливали. Вот они и съезжались. Сами знаете, было советское все, КПСС, все у нас было. Все как-то посчитали, а потом забылося [Инф. 1].
Обосновывающая история и локальное забвение
Не секрет, что память всегда неизбежно связана с забвением. Но, как отметила А. Ассман, память и забвение не только не являются противоположностями, но вполне «целесообразно изучать промежуточное пространство между ними, а также формы их скрещивания и пересечения» [Ассман 2019:17]. Как я полагаю, рассмотренный выше кейс, связанный с установкой и бытованием в с. Красново памятной доски коммунару времен Гражданской войны А. М. Коробицыну, позволяет наблюдать как раз то самое промежуточное, переходное состояние между памятью и забвением. И интересен этот кейс (несмотря на некоторую свою курьезность) еще и тем, что дает возможность говорить об особенностях существования в позднесоветском обществе режима памяти о событиях Гражданской войны в условиях локальных сельских сообществ. При чем то, что разговор идет об условном забвении «наследников победителей», кажется еще более примечательным.
Речь идет о памяти и забвении со стороны третьего -- четвертого поколений по прошествии 50-100 лет после событий, т.е. в то время, на которое, по А. Ассман, приходится грань исчезновения социальной памяти [Ассман 2014: 22-25]. Но можно было бы предположить, что в условиях существования специальных мемориальных объектов и на первый взгляд вполне благоприятных социальных рамок памяти для этого прошлого (см.: [Хальбвакс 2005; 2007]) забвение фактов жизни одного из коммунаров «Красной звезды» могло бы происходить не так стремительно, как, судя по всему, оно происходило в последние полвека. А оно происходило, кажется, не менее стремительно, чем забвение о событиях крестьянских восстаний конца Гражданской войны во многих других местах.
Полагаю, что можно говорить о двух существенных факторах, способствующих подобному забвению. При этом я вовсе не утверждаю, что эти два фактора являются единственными или даже наиболее важными, только лишь то, что они играют заметную роль в рассмотренном кейсе.
Первый -- это стремление сгладить напряжение внутри локального сообщества, где грань Гражданской войны часто проходила не только между деревнями (ср. приведенное выше высказывание респондента «из Лобаново бандит-то»), но и внутри деревень. Показательно, что в свидетельствах 1970-х годов можно найти прямые указания на участие жителей Краснова в борьбе с коммунарами (например, в процитированном выше «Слове Екатерины Андреевны Белослудцевой»). Три респондента, интервью с которыми рассматривались выше, напротив, не только не стремятся указать на участие в насилии жителей своего села, но и сдвигают акцент в сторону насилия именно со стороны пришлых. Разумеется, нельзя быть в полной мере уверенным, делается ли это потому, что респонденты воспроизводят знакомый им нарратив, либо потому, что они хотят сгладить прошлый насильственный конфликт внутри села, несмотря на то что слышали и что-то знают о нем. К тому же можно предположить то, что между этими двумя вариантами есть немало полутонов. Как бы то ни было, такая стратегия переноса прямого источника насилия вовне может обеспечивать то целительное забвение, которое должно позволить избежать роста напряжения между местными.