При этом, правда, память о самом факте насилия и о его важности оказывается тем, что, напротив, в наименьшей степени подвергается забвению. Неслучайным кажется и утверждение третьей респондентки, согласно которому А.М. Коробицын был удостоен памятной доски в центре села потому, что из основателей коммуны именно он погиб во время восстания (хотя, как мы знаем, это было не так).
Второй фактор, который я выделяю, в большей степени позволит понять проявляющийся в переписке П.А. Белослудцева слабый интерес к биографическим деталям жизни своего деда, при том что сам процесс создания памятных объектов в публичном пространстве кажется ему крайне важным. Чтобы описать этот фактор, понадобится небольшое теоретическое отступление.
Забвение событий сельчанами, причина которого заключается в стремлении купировать возможное обострение отношений внутри локального сообщества, легко уложить в классификацию, которую предлагает А. Ассман, и отнести к «охранительному или совиновному забвению» [Ассман 2009: 4851]. Сложнее с тем специфическим забвением, которое возникает у П. А. Белослудцева. Можно, конечно, опираясь на классификацию Ассман, говорить о том, что это результат domnatio memoriae («карающего и репрессивного забвения») [Ассман 2019: 44--48]. Но это скорее уведет от понимания специфики кейса. Ведь тогда проблематизируется прежде всего влияние на память эпохи 1920-1940-х годов, когда в советском обществе становится распространенным и типичным «карающее забвение», вызванное активным вторжением со стороны советского государства в практики самоописания, их проектирование вплоть до форм насилия, предопределяющих памятование в постреволюционном обществе. В разговоре о подобном забвении приходят на ум образы Дж. Оруэлла, описывавшего практики тоталитарного государства, которое стремится отнять прошлое у граждан («История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого настоящего, где партия всегда права»). Но ведь переписка П. А. Белослудцева разворачивается в 1970-е годы -- было бы большим упрощением схематизировать ее, объединяя со схематизированной же сталинской эпохой. К тому же остается слишком много неясного. Почему становится возможным такое активное и даже агрессивное памятование со стороны П.А. Белослудцева, который оказывает давление на местные партийно-государственные структуры? Почему, если он стремится восстановить память о своем деде, он так мало интересуется им самим, его историей и не запоминает его имя-отчество?
Многое в рассмотренном кейсе может быть высвечено, если попытаться апеллировать к концепции Пьера Нора о местах памяти (lieux de mйmoire). Действительно, тот контекст, который Нора описывает как предпосылку возникновения мест памяти, очень напоминает ситуацию с Белослудцевым. «Вырвано с корнем все то, что еще сохранялось из пережитого в тепле традиций, в мутациях обычаев, в повторениях пришедшего от предков, под влиянием глубинного исторического чувства. <...> О памяти столько говорят только потому, что ее больше нет» [Нора 1999: 17]. Именно в таких условиях и возникают места памяти--там память находит свое убежище. Ведь они «существуют по-тому, что больше нет памяти социальных групп» [Там же]. Тем более что Нора делает акцент на той «невосполнимой потере, заключавшейся в исчезновении крестьянства, являвшегося по преимуществу коллективной памятью» [Там же: 18]. А места, где процесс исчезновения крестьянства происходил более драматично, чем в СССР, найти непросто. Значит, и разрыв между исчезающим миром крестьянства и новым городским миром в СССР был колоссальным.
И все-таки концепция мест памяти, кажется, не позволяет дать ответ на вопрос о странном сочетании у П.А. Белослудцева вовлеченности, интереса к увековечиванию памяти деда с безразличием к деталям жизни предка. К тому же речь шла о событиях, которые произошли меньше чем за пятьдесят лет до его писем и чуть более чем за десять лет до его рождения.
Мне кажется продуктивным соотнести рассмотренный кейс с теми размышлениями о характере и природе памяти, которые приводил Я. Ассман в «Культурной памяти». Исследователь обращает внимание на важность обосновывающей истории (того, что связано с истоком, происхождением) в жизни общества [Ассман 2004: 82]. По Ассману, в отличие от коммуникативной памяти, основанной на воспоминаниях, «которые связаны с недавним прошлым» [Там же: 52], обосновывающая история в большей степени связана с памятью культурной. При этом коммуникативная память обычно исчерпывается рамками 80 лет до настоящего момента, а в 40 лет после событий наступает «критический порог» [Там же: 53] и происходит активная передача памяти о событиях. Обосновывающая же история для Я. Ассмана есть миф, в том смысле, что это «история, которую рассказывают, чтобы объяснить настоящее из его происхождения» [Там же: 55]. При этом существенно, что обосновывающая история может быть направлена, по Ассману, как во время оно (cp. in illo tempore), т. е. в абсолютное прошлое, так и собственно в историческое время. Например, мифология древнего Израиля задействовала не космический, а исторический миф; таким образом, по Я. Ассману, древний Израиль «осознает свое историческое становление» [Там же: 82].
Вполне понятно, что обосновывающая история советского общества находилась в эпохе Октябрьской революции либо революции и Гражданской вой-ны. Она, без всякого сомнения, помещена в историческое время. Само по себе, разумеется, для современных обществ это не является чем-то необычным. Но есть одна черта, которая встречается не так часто: обосновывающая история не только сформировалась в советском обществе сразу после (или даже в процессе) революции и Гражданской войны, но и последовательно и системно структурировала представления о мире и себе для советских граждан на протяжении почти семи десятков лет. Обосновывающая история (связанная прежде всего с предписаниями культурной памяти, которые были сформулированы, вероятно, к 1930-м годам) блокировала коммуникативную память и преобладала над ней. Рубеж 40-50 лет по прошествии событий этой эпохи (когда в других ситуациях нередко начинается активное воспоминание о событиях представителями старших поколений) пришелся на момент, когда не только споры, но и вообще бытовые или излишне частные воспоминания о ней были крайне затруднены и неуместны.
Таким образом, говоря о втором факторе забвения в рассматриваемом кейсе, я бы описал его характер следующим образом. Ситуация 1970-х годов была ситуацией абсолютного преобладания рассказа об эпохе революции как обосновывающей истории, истории мифической по своим функциям и сакральной по представлению; в таких условиях любые частные компоненты коммуникативной памяти, детали биографии и пр. на общественном уровне были или не слишком важны, или даже вредны. По сути, обосновывающая история, возникшая на материале событий относительно недавнего прошлого, не только делает глубоко второстепенной коммуникативную память, но и способствует забвению деталей -- просто потому, что они не существенны для «объяснения настоящего».
Если взглянуть на это с такой точки зрения, поведение Белослудцева не кажется столь уж аномальным. Он не помнит имени своего деда и мало (скорее вынужденно) интересуется деталями его биографии, не собирает свидетельства о нем, потому что знает о предке главное -- его форму сопричастности той обосновывающей истории, тому мифу основания, который действительно важен. Таким образом, революционный миф фактически способен уничтожать не только детали личной коммуникативной памяти, противоречащие ему, но и в принципе -- любые частные, не важные для основного его утверждения детали, даже в случае, когда личные воспоминания сами по себе не вступали в противоречие с революционной историей основания. В этих условиях коммуникативная память оказывалась просто лишней -- рано созданная история основания и сопровождавшие его ритуальные формы вспоминания о революционной эпохе стремились вытеснить любую форму коммуникативной памяти, не вписанную в канон (в том числе и вполне «просоветскую» память).
Мощные механики замалчивания прошлого в советском обществе, обусловленные давлением идеологической конъюктуры в послереволюционные десятилетия, не раз становились объектом изучения (см., например: [Лейбович 2019]). То же можно сказать и о внимании исследователей к преградам для передачи коммуникативной памяти о советском прошлом между представителями разных поколений (см., например: [Омельченко, Андреева 2017]). Но ситуация, когда память, находящаяся в пределах общесоветских идеологических рамок, оказывается объектом стремительного забвения, мало изучена. Именно подобное забвение локальных деталей, не только не противоречащих, но находящихся в самом центре национального мифа, кажется наиболее интересной чертой рассматриваемой выше истории. И хотя речь идет лишь об отдельном примере, но локальный кейс позволяет поставить вопросы: не являлась ли подобная форма забвения распространенной в советском обществе? А если это так, где искать предпосылки и причины такого забвения?
После советского
Прекращение восприятия эпохи революции как обосновывающей истории на общенациональном уровне, наступившее в постсоветскую эпоху, не способствовало всплеску нового памятования о событиях в с. Красново. Вымывая пласт культурной памяти о революции как потерявший значимость, постсоветская эпоха не принесла в рассматриваемое село и существенного ренессанса коммуникативной памяти о Гражданской войне. А последние свидетели эпохи были уже в весьма солидном возрасте. Но главное -- не было ясно, зачем об этом говорить. Первый из обозначенных выше факторов забвения (стремление сгладить напряжение внутри локального сообщества), вероятно, не потерял еще свою значимость. Какой-либо культурной или законодательной инфраструктуры для вспоминания также не появилось. Отсутствие художественного произведения, способного закрепиться в каноне и тем самым ввести события Западно-Сибирского восстания в ранг событий, значимых для общенациональной культурной памяти, возможно, ощущал уже П.А. Белослудцев. Неслучайно в одном из писем он настойчиво апеллировал именно к советскому литературному канону: «...обстановка в Сибирской деревне связывается с обстановкой на Дону, когда читаешь “Тихий Дон” Шолохова» [ГАСПИТО: Л. 10]. Но Западно-Сибирское восстание так и не получило отражения в общенациональном каноне ни в советскую, ни в постсоветскую эпоху. А значит, забвение в с. Красново получило возможность и дальше сглаживать молчанием следы от ран прошлого почти столетней давности. Только таблички и обелиски остались осколками все менее понятной и все более далекой эпохи.
Источники
Архивные
ГАСПИТО -- Материалы об увековечении памяти героев Гражданской войны на территории Тюменской области (Государственный архив социально-политической истории Тюменской области. Ф. 4048. On. 1. Д. 138).
ИНКМ -- Исетский народный краеведческий музей им. А. Л. Емельянова (подразделение автономного учреждения «Культура и молодежная политика Исетского муниципального района»),
МКСШ -- Музей Красновской средней школы. Материалы архивной россыпи (Краснов- ская СОШ).
Сетевые
zampolit 2017 -- zampolit. Ленин из села Красново в лесу у Пышмы //PUTI-shestvuy. 2017. 1 авг. URL: http://safe-rgs.ru/3495-lenm-iz-sela-krasnovo-v-lesu-u-pyshmy.html.
Информанты
Инф. 1 -- муж., правнук А. М. Коробицына, племянник П. А. Белослудцева, житель с. Красново.
Инф. 2 -- муж., потомок одного из членов коммуны «Красная звезда», житель с. Краснове, пенсионер.
Инф. 3 -- жен., супруга Инф. 2, приехала в с. Красново в 1964 г., работала учительницей, одна из организаторов школьного музея, пенсионерка.
Литература
Ассман 2004 --Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.: Языки славян, культуры, 2004.
Ассман 2014 --Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика / Пер. с нем. М.: Нов. лит. обозрение, 2014.
Ассман 2019 --Ассман А. Забвение истории -- одержимость историей / Пер. с нем. М.: Нов. лит. обозрение, 2019.
Кравченко и др. б. д. -- Кравченко А. В., Склез В. М., Соколова А. Д. Память о Западно-Сибирском и Тамбовском восстаниях в современной России // После бунта: память о Тамбовском и Западно-Сибирском восстаниях. URL: http://warandpeasant.ni/dossier/7.
Лейбович 2019 -- Лейбовиц О. В. «Теперь не время помнить...» Большевизация исторической памяти в 1920-1930-е годы // Технологос. 2019. № 3. С. 38--46.
Нора 1999 -- Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Нора П. и др. Франция-память / Пер. с фр. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. С. 17-50.
Омельченко, Андреева 2017 -- Омельченко Е. Л., Андреева Ю. В. Что остается в семейной истории: память о советском сквозь разговор трех поколений II Социологические ис-следования. 2017. № 11. С. 147-156.
Хальбвакс 2005 --Хальбвакс М. Коллективная и историческая память / Пер. с фр. II Не-прикосновенный запас. 2005. № 2--3 (40-41). С. 8-27.
Хальбвакс 2007 --Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Пер. с фр. М.: Нов. изд-во, 2007.
References
Assman, А. (2014). Dlinnaia ten 'proshlogo: Memorial 'naia kul 'tura і istoricheskaia politika [Trans, from Assmann, A. (2006). Der lange Schatten der Vergangenheit: Erinnerungskultur und Geschichtspolitik. Beck], Novoe literatumoe obozrenie. (In Russian).
Assman, A. (2019). Zabvenie istorii -- oderzhimost' istoriei [Trans, from Assmann, A. (2016). Formen des Vergessene. Wallstein Verlag]. Novoe literatumoe obozrenie. (In Russian).
Assman, Ia. (2004). Kul'turnaiapamiat': Pis 'то, pamiat'о proshlom іpoliticheskaia iden- tichnost'v vysokikh kul'turakh drevnosti [Trans, from Assmann, J. (1992). Das kulturelle Gedдchtnis: Schrift, Erinnerung und politische Identitдt in frьhen Hochkulturen. Beck], Iazyki slavianskoi kul'tury. (In Russian).
Khal'bvaks, M. (2005). Kollektivnaia і istoricheskaia pamiat' [Trans, from Halbwachs, M. (1997). La mйmoire collective. Alhin Michel], Neprikosnovennyi zapas, 2005(2-3(40-41)), 8-27. (In Russian).
Khal'bvaks, M. (2007). Sotsial'nye ramkipamiati [Trans, from Halbwachs, M. (1994). Les cadres sociaux de la mйmoire. Albin Michel]. Novoe izdatel'stvo. (In Russian).
Kravchenko, A. V, Skiez, V. M., & Sokolova, A. D. (n. d.). Pamiat' о Zapadno-Sihirskom і
Tambovskom vosstaniiakh v sovremennoi Rossii [Memory of the West Siberian and Tambov uprisings in modem Russia]. In Posle bunta: pamiat ' о Tambovskom і Zapadno-Sibirskom vosstaniiakh. http://warandpeasant.ni/dossier/7. (In Russian).
Leibovich, О. V. (2019). “Teper' ne vremiapomnit'...” Bol'shevizatsiia istoricheskoi pamiati V 1920-1930-e gody [“Now is not the time to remember...” Bolshevization of historical memory in the 1920s-1930s], Tekhnologos, 2019(3), 38-46. (In Russian).
Nora, R (1999). Mezhdu pamiat'iu і istoriei. Problematika mest pamiati [Trans, from Nora, P. (1986). Les lieux de mйmoire. Gallimard]. In R Nora et al. Frantsiia-pamiat' (pp. 17-50). Izdatel'stvo Sankt-Peterburgskogo universiteta. (In Russian).
Omelchenko, E. L., & Andreeva, lu. V. (2017). Chto ostaetsia v semeinoi istorii: pamiat' о sovetskom skvoz' razgovor trekh pokolenii [What remains in family history: Memory of the Soviet through the conversation of three generations]. Sotsiologicheskie issledovaniia, 2017(11), 147-156. (In Russian).