По наблюдению В.В. Щепкина, к началу русско-японской войны история становления образа Петра Великого в Японии сделала полный круг и замкнулась. В конце XVIII в. появление первых сведений о Петре и генезис его образа были тесно связаны с потребностью японцев объяснить внезапное появление у своих северных границ почти неизвестной, но могучей державы. В 1-й половине XIX в. акцент в восприятии Петра сменился: правитель России и его реформы представлялись уже как возможная модель для Японии. В начале эпохи Мэйдзи (1868-1912), когда правящие круги решились применить эту модель на практике, все больший интерес стали привлекать личность и характер Петра, позволившие ему претворить в жизнь великие замыслы. К концу эпохи Мэйдзи, когда Японии удалось в те же сроки, что и Петру, модернизировать государство, армию и экономику, ей пришлось встретиться лицом к лицу с результатами политики Петра и его потомков. В то же время, отмечает автор, следует говорить не о некоем едином для эпохи Мэйдзи образе Петра I, но об общих тенденциях в анализе его фигуры. С одной стороны, японские авторы видят все больше негатива в личности и правлении Петра. С другой, пройдя процесс «очеловечивания», в том числе в посвященных ему книгах, Петр обрел свое место в японской историографии русской и мировой истории, и это его положение оставалось потом неизменным. В итоге даже самые драматичные и переломные события японской истории (милитаризация всей страны в 1930-х гг. и поражение во Второй мировой войне) не оказали заметного влияния на образ российского правителя в Японии. В современной Японии, как и в эпоху Мэйдзи, с одной стороны, делают акцент на становлении личности Петра, его увлечении западной цивилизацией, поездках в Европу и обучении искусствам и ремеслам, с другой -- на военных делах, преобразовании армии и создании флота, на роли абсолютизма в реализации реформ. Такое амбивалентное восприятие Петра и России в целом, как пишет В. В. Щепкин, можно считать уже классическим для Японии [16, с. 255-256, 268].
Как отмечает автор объемной 6-й главы [16, с. 270-345] А.А. Гурьева, доподлинно неизвестно, что знал Петр I о Корее. Он, безусловно, видел Корейский полуостров на новых географических картах, составленных Н. Витсеном, С. Ремезовым и др., и мог получать известия об этой стране из отчетов своих посланников. Сведения о корейской торговле и товарах, привозимых из Кореи в Пекин, имеются в записках Лоренца Ланга. И, хотя А.А. Гурьева не берется утверждать, что из этих сведений было воспринято Петром I, скорее всего, он имел некоторое представление и о Корее.
Знакомство корейцев с фигурой Петра Великого состоялось на рубеже XIX-XX вв. Просветителям в Корее Петр виделся образцовым правителем, модернизировавшим страну благодаря заимствованию передовых достижений западной культуры. В японский колониальный период имя Петра появлялось в периодике в связи с размышлениями о судьбе Кореи и в контексте известий о малознакомом мире Запада. В те годы кристаллизуется первичное восприятие Петра как царя-преобразователя, жесткость реформ которого оправдалась результатом -- модернизацией страны, преодолевшей отсталость.
Во 2-й половине XX в. в Республике Корея появился новый источник, раскрывавший новые грани личности русского царя, -- это переводы романа А.С. Пушкина «Арап Петра Великого». После установления дипломатических связей в 1990 г. южные корейцы смогли посещать Россию. В постсоветское время сведения о Петре передаются через новые переводы русской литературы (поэма «Медный всадник» и др.) и множество научных работ, скрупулезно исследующих личность Петра, его деяния и его эпоху. Открывшийся доступ к архивам и литературе расширил тематику исследований и позволил изучать петровскую эпоху более глубоко и полно. До широкой публики новые сведения доходят через периодику, школьную и детскую литературу, СМИ и интернет. Расширение знаний рождает параллели с событиями и личностями в истории Кореи, а также дает основу для сравнений с современной Россией. Как отмечает А.А. Гурьева, восприятие личности Петра I и его деяний, как и сам формат подачи информации, во многом обусловлено культурно-исторической спецификой и потому требует предметного анализа применительно к любому этапу как в прошлом или настоящем, так и в будущем [16, с. 344-345].
В самой короткой 7-й главе «Образ Петра Великого во Вьетнаме» [16, с. 346367] А.В. Харитонова упоминает, что Вьетнам -- часть историко-культурного региона Восточной Азии. Имя Петра впервые упомянуто в трудах вьетнамских просветителей на рубеже XX и XXI вв. Особые разделы знакомят с образом Петра I в литературе, комиксах и интернете. В конце главы перечислены особенности современного образа Петра [16, с. 346-348, 350-352].
Сведения о Петре I и его реформах могли проникать во Вьетнам через сочинения на французском, китайском и японском и языках, а также благодаря переводам классики русской литературы. Первые сочинения А.С. Пушкина были переведены с французского на вьетнамский язык в 1950-х гг. Так вышли роман «Арап Петра Великого» и роман А.Н. Толстого «Петр Первый», явившие читателям литературный образ Петра. Жизнь Петра I слабо отражена в учебниках, но его имя встречается в справочниках по мировой истории. Издаются переводы книг о Петре I. Его личность курьезно изображена в ряде комиксов, например в серии «Знаменитые личности, изменившие мир», куда вошел комикс «Петр Великий. Воля правителя», шєсть глав которого поэтапно повествуют о жизни царя. Наибольший интерес у авторов комиксов и молодой аудитории вызывают приход Петра I к власти, его учеба в Европе и война со Швецией. Особое внимание уделено политике на Дальнем Востоке: расширению границ России до Камчатки и развитию торговли с Китаем. В комиксах Петр I показан истинным патриотом, борющимся за сильное государство [16, с. 353, 358-359, 361].
Вьетнамские сетевые источники включают сведения о Петре I на новостных, образовательных и туристических сайтах. Следуя историко-культурным влияниям, вьетнамцы сравнивают русского царя с Людовиком XIV (1643-1715) и императором Канси (1654-1722), как величайшими правителями в истории, а также с Акбаром I Великим (1542-1605) -- падишахом империи Великих Моголов. Упомянутый в главе видеоролик «Правда о Петре Великом -- выдающейся фигуре истории России» (опубликован 2 марта 2022 г.) подтверждает, что образ Петра I актуален и популярен во Вьетнаме по сей день. Пользователи соотносят успехи русского императора с современностью, сравнивая его с главами государств новейшего времени, например с первым президентом независимого Вьетнама Хо Ши Мином (1890-1969). В комментариях к видеоролику идут споры о том, является ли достойным преемником Петра Великого президент В. В. Путин. Все эти данные приводят А. В. Харитонову к выводу, что интернет формирует в сознании вьетнамцев позитивный образ Петра I и вызывает интерес к русской истории и культуре, благодаря чему Россия воспринимается во Вьетнаме как сильный и перспективный партнер [16, с. 362-367].
В целом, как верно заключают авторы книги, вклад Петра Великого в процессы социокультурного взаимодействия России с Китаем, Японией и другими странами Востока поистине неоценим. Своими деяниями Петр I заложил основы единого евразийского политического и социокультурного пространства и сформировал парадигму евразийской политики Российской империи [16, с. 35-36, 76-77].
Переходя к общей контентной оценке, следует отметить, что содержание рецензируемой монографии несколько вышло за рамки ее названия, вероятно, сформулированного авторами в начале исследования. Наряду с образом Петра Великого, вписанным в широкий исторический, политический и культурный контекст, авторы показали как образ России в Восточной Азии, так и обратную (реверсивную) сторону двусторонних обменов, а именно -- образ Китая, Японии и Кореи, складывавшийся в России в эпоху Петра, на стадиях социокультурной «идентификации» и «активации» [16, с. 43-44].
Выход монографии стал плодотворным итогом крупного научного проекта, раскрывшего новый потенциал имагологии в востоковедении. В работе успешно и, возможно, впервые выявлен уникальный канал августейшего кросс-культурного взаимодействия через прямую и опосредованную, синхронную и диахронную, открытую и имплицитную, официальную и неформальную, но в любом случае предельно символичную, действенную и значимую личную коммуникацию правителей евразийских стран (Петр I, Канси, Мэйдзи и т. д.).
Несколько выпадают из общего русла исследования параграфы 4.3 «Петр Великий в западной англоязычной учебной литературе» [16, с. 192-197] и 4.5 «Образ Петра Великого в англоязычной научно-популярной литературе» [16, с. 202-211], содержащие прекрасный разбор работ о Петре I у ряда авторов из США и Англии, не имеющих, однако, никакого отношения к Восточной Азии. Непонятны также «попытки смоделировать образ того Петра Великого, который возникает в воображении обычного школьника в США или Великобритании» [16, с. 192] и, в частности, обращение к британским учебникам по всемирной истории, в которых, по признанию самих авторов, «Петр Великий и его эпоха почти не представлены», в результате чего «британские школьники не могут почерпнуть из учебников каких-либо сведений о Петре I» [16, с. 210]. Выполненный сравнительный анализ привел авторов к трем выводам.
В китайских школьных учебниках дается больше сведений о Петре Великом и его реформах, чем в учебниках США и Англии, что способствует генерации достаточно позитивного образа Петра у китайских школьников [16, с. 210].
Китайские школьники и молодежь знают о Петре I гораздо больше американских и британских сверстников и могут найти куда больше сведений о российском императоре, как и о российской истории в целом [16, с. 211].
Китайских и англоязычных авторов объединяет признание в Петре I выдающегося императора и реформатора. Они высоко оценивают достижения Петра. Но китайские авторы склонны выделять позитивные результаты его реформ. Западные же, хоть и признают, что царю удалось вывести Россию из отсталого положения и сделать ее европейской державой, изображают его личность в мрачных и непривлекательных тонах [16, с. 211].
На наш взгляд, в монографии хватило бы и краткой фиксации итогов сравнений, без двух особых разделов по англо-американской историографии. При этом было бы более уместно, логично и актуально сравнительное изучение образа Петра в «англоязычной научно-популярной литературе» и учебниках восточноазиатских Гонконга, Сингапура, Тайваня, Японии, Кореи, Филиппин и Малайзии. Вероятно, такое дополнение может быть реализовано в будущих исследованиях.
Заключение
Завершая обзор содержания, нужно отметить историографически ценные списки литературы и постраничные ссылки на публикации, зачастую с важными сведениями об авторах и обстоятельствах издания. Литература приведена постранично и в списках по главам, что очень удобно и для читателей, и для исследователей. В случае переиздания книги было бы также целесообразно дополнить эти списки указателем имен.
Как многолетний и многоэтапный проект, научный труд петербургских коллег содержит ряд ранних публикаций по теме исследования. Эти публикации органично включены в текст монографии, но в двух-трех местах заметны по упущенным редактором речевым формам, вроде «в данной статье внимание будет сосредоточено» [16, с. 242] или «рецензируемая монография не исчерпывает» [16, с. 160]. Впрочем, это мелкое техническое замечание как раз и исчерпывает собой все вопросы по оформлению монографии. Прекрасная редактура, корректура, верстка и дизайн -- все это объективные признаки высокого академизма авторов и редакторов, а также высокой издательской культуры, традиционно присущей издательству «Весь мир».
Как уже отмечалось, в своем исследовании «Образа Петра Великого в странах Восточной Азии» авторы позитивно и творчески вышли за рамки титульной темы.
Вместе с тем стоит вновь указать на принципиальную безграничность общей темы «Петр Великий и Восток». Поэтому, наряду с поздравлениями авторам, ученые и читатели будут ждать от них второе дополненное издание новой монографии, возможно, расширенной за счет новых стран и народов Азии и Африки, подобно книге «Лев Толстой и Восток».
Что касается новых научных тем и задач, то, с учетом не столь отдаленного 200-летия со дня смерти А. С. Пушкина (в 2037 г.), российским востоковедам стоит проявить инициативу и мобилизовать специалистов по компаративной имагологии на издание фундаментального международного исследования «Пушкин и Восток: образ А.С. Пушкина в странах Востока и Восток в творчестве великого русского поэта», частичный задел для которого уже давно существует в отечественном востоковедении [10; 19-24].
Литература
1. Чудодеев Ю.В., Каткова З.Д. Китай -- Япония: любовь или ненависть? К проблеме эволюции социально-психологических и политических стереотипов взаимовосприятия (VII в. н. э. -- 20-е годы XX в.). М.: ИВ РАН, Крафт+, 1995. 230 с.
2. Молодяков В.Э. Образ Японии в Европе и России второй половины XIX -- начала XX века. М.: ИВ РАН, 1996. 182 с.
3. Галенович Ю.М. Взгляд на Россию из Китая. М.: Время, 2010. 302 с.
4. Лукин А.В. Медведь наблюдает за драконом. Образ Китая в России в XVII-XX веках. М.: ACT: Восток -- Запад, 2007. 608 с.
5. Тихвинский С.Л. Восприятие в Китае образа России. М.: Наука, 2008. 246 с.
6. Самойлов Н.А., Ли Суйань. Образ Советского Союза в китайских учебниках 1950-х годов // Вестник Санкт-Петербургского университета. Востоковедение и африканистика. 2012. Вып. 4. С. 14-22.
7. Япония и Россия: национальная идентичность сквозь призму образов: сб. статей / под ред. Ю.Д. Михайловой. СПб.: Петербургское востоковедение, 2014. 256 с.