Мифологический образ «трона до небес» был воспроизведен в артефакте эпохи правления Хусрава II Парвиза Сасанида и получил название «Сводчатый престол» или «Сводчатый трон». Серебряное блюдо с изображением царя под сводом трона, хранящееся в Государственном Эрмитаже, получило название «Часы Хусра- ва». Название «Сводчатый престол» входит в канонизированный средневековыми лексикографами список тридцати песен легендарного сасанидского певца Барбада, служившего Хусраву. Подробно описан «Сводчатый престол» и в поэме Низами «Хусрав и Ширин», и вот о чем среди прочего говорится в этом описании:
Вокруг его Сводчатого трона (тахт-и такдйс)
Десятки венценосцев склонились до земли.
Все небесные изображения
Начертали гороскопы на том Кайанском троне.
От колышка Луны до шатра Сатурна
На нем изукрашены чертог за чертогом.
Светилам -- от неподвижных звезд до движущихся планет --
Здесь отмерен путь и точное положение.
В соответствии с озаряющими ночь самоцветами
Он извещал о часах дня и ночи.
Всякий ученый, ведя наблюдение за звездами,
По тому трону читал небеса, как по доске.
Тот, кто узрел воочию трон Хусрава,
Выучил наизусть тысячи [отражающих мир] чаш Джамшида.
Такой трон -- не трон, а само небо,
Царь на нем -- не царь, а счастливое соединение [планет] Под «счастливым соединением планет» подразумевается соединение Венеры (Зухры) с Юпитером (Муштари) или Солнцем. [11, с. 161-162].
Следует обратить внимание на то, что у Низами, наряду с троном, который именуется Кайанским, т. е. свидетельствующим о принадлежности правителя к древнему роду мифологических и легендарных правителей Ирана Кайанидам, упоминается и «Чаша Джамшида». На определенном этапе развития персидской классической поэзии наряду с упоминанием «Трона Джамшида» постоянным атрибутом царя становится «Чаша Джама» (джам-и Джам). В поэзии XII в. этот образ фиксируется уже не только у Низами, но и у других авторов. Естественно, что источником заимствования и переноса мотива магической чаши, «отражающей мир» (джам-и гити-намай или джам-и джахан-бин), в разные поэтические жанры была эпопея «Шах-наме». Вот что пишет об этом прекрасный знаток иранского национального эпоса Лейла Лахути: «В поэме Фирдоуси этой чашей владеет царь Кай- Хусрав, который обращается к ней только в день иранского Нового года (Науруза); в этот день после усердной молитвы он может увидеть в ней всю вселенную от созвездий зодиака до земных недр» [12, с. 147].
Не только в эпосе, где нашла продолжение традиция повествований о древнем царе-цивилизаторе, но и в персидской лироэпической и лирической поэзии классического периода (касыда, газель, руба`и) широко распространяются мотивы, связанные с Джамшидом. Они фигурируют в разных жанровых контекстах и связаны как с различными сторонами восприятия этого персонажа, так и с набором его прежних мифологических ролей. В восхвалении (мадх) повсеместно встречаются сравнения прославляемого правителя с древними царями и легендарными героями, в том числе с Джамом. Придворный поэт эпохи Газнавидов Фаррухи Систани (ум. 1037/38) в одном из своих панегириков так характеризует адресата:
На жизненном пути он -- Джам, на поле битвы -- Сам, на пиршестве -- Дара,
В подвигах он -- Рустам, в деяниях -- Фаридун11 [13, с. 387].
Можно привести ряд примеров из панегирических частей касыд XI-XII вв., в которых упоминание Джама и его царства ассоциируется с абсолютной властью и величием государя. Тот же Фаррухи, восхваляя султана Махмуда Газнави и стремясь возвеличить адресата, неоднократно утверждает, что тот превосходит великих царей Древнего Ирана:
Не говори, не говори, что он подобен Джаму и Кубаду12,
Рассказ о нем иной, чем о Джаме и Кубаде.
Когда повествуешь о нем, о других царях не говори,
Ошибкой будет упомянуть имя птицы Хумай13 вместе с коршуном [13, с. 35].
Выдающийся панегирист сельджукидского двора Анвари (первая треть XII в. -- ок. 1191), следуя традиции упоминания Джама в череде других великих имен, включает «Трон Джамшида» в такой контекст восхваления (мадх):
Престол твой -- у подножья «Трона Джамшида»,
Скакун твой -- под сенью Рустамова Рахша14 [14, с. 35].
По-видимому, именно образ царского трона послужил отправной точкой контаминации Джамшида и коранического Сулаймана, поскольку в одной из частей истории этого царя-пророка, изложенной в Священном Писании ислама, имеется рассказ о том, как был доставлен к Сулайману трон царицы Сабы, именуемой в литературной традиции Билкис. Этот эпизод содержится в суре 27 «Муравьи» и является частью повествования о том, как царица отвратилась от неверия и предалась истинной вере в единого Бога. Образный строй этого фрагмента повлиял на интерпретацию мотивов семантического круга Джамшида в персидской поэзии: «38. [Потом] спросил [Сулайман приближенных своих]: “О мужи знатные! Кто из вас доставит мне трон ее (т. е. царицы) прежде, чем предстанут они (т. е. царица и ее свита) покорными предо мной?” 39. Сказал ифрит некий из джиннов: “Я принесу его тебе раньше, чем ты встанешь с места своего. Ведь способен я выполнить это и надежен”. 40. Тот же, кто был наделен знанием из Писания, сказал: “Я доставлю его в мгновение ока”. [И доставил]. Когда же увидел (Сулайман), что установлен перед ним [трон царицы], сказал он: “Все это милость от Господа моего, чтобы испытать, буду ли я благодарен Ему или неблагодарен...” 41. [Потом] сказал [Сулайман]: “Переделайте ее престол так [, чтобы непросто ей было узнать его], а мы посмотрим, догадается она или нет”. 42. Когда [царица Сабы] прибыла [к Сулайману], спросил ее: “Таков ли твой трон?” Ответила она: “Как будто он самый и есть!”» [15, с. 340-341]. Этот фрагмент суры 27 в персидской поэзии начинают связывать с Джамшидом уже в XI в. Вот пример из панегирика Фаррухи, в котором он прославляет своего патрона султана Махмуда как борца за веру, победившего язычников в Индии:11 Сам -- один из систанских богатырей, воспетых Фирдоуси, дед знаменитого Рустама; Да-ра -- один из царей династии Кайанидов, чье царствование описано в «Шах-наме», правил до Ис- кандара; Фаридун -- царь -- победитель тирана-змея Заххака.
12 Кубад -- Кай-Кубад, правитель династии Кайанидов.
13 Хумай -- птица, тень которой, по преданию, приносит счастье тому, на кого она падет.
14 Рахш -- легендарный конь богатыря Рустама.
Государь восседает, а перед ним -- венец царя Индии,
Словно драгоценный трон Билкис перед Джамом [13, с. 226].
В дальнейшем все чаще встречаются случаи, в которых контаминация Джамши- да и Сулаймана очевидна. Постепенно поэтические образы двух мудрых царей начинают сближаться и взаимопроникаться. Пример такого слияния дает одна из дидактических касыд Сана'и (1048 -- между 1126 и 1193/94), сложенная по модели «касыд катастроф» и содержащая мотивы острой социальной критики. Касыды «о смутных временах», к числу которых принадлежит и сочинение Сана'и, в том или ином виде включали перечень сословных, профессиональных, возрастных страт общества, которые во время бедствия, природного или социального, ведут себя вопреки общепринятым нормам (о касыдах с подобными зачинами см.: [16, с. 130-156]). Сословный «реестр» в таких касыдах, возможно, представляет собой один из рудиментов мифологического образа Йимы (Джама), который в Авесте выступал как защитник вверенных ему творений земного мира («мелкий и крупный рогатый скот, люди, собаки, птицы и красные горящие огни»), а в более поздних источниках стал устроителем социальной структуры человеческого общества, разделив его на сословия. Сана'и, нарисовав в своей касыде картину падения морали и сетуя на нравы своего времени, объясняет социальную катастрофу таким образом:
Джам сбежал от этого народа, и теперь
Дэв владеет Перстнем (хатам), Чашей (джам) и [стал] Джамом [17, с. 83].
Поэт сравнивает общество, в котором он живет, с царством Джама, из которого царь, утративший божественное право на власть, бежал, покинув вверенный ему народ. Престол его захватили силы зла. Среди атрибутов царской власти поэт называет перстень, владение которым обычно приписывалось Сулайману, и чашу, хозяином которой считается Джамшид. Справедливости ради следует уточнить, что перстень с печаткой как один из символов царской власти встречается в персидском панегирике постоянно, поэтому и его соседство с именем Джама может быть объяснено не только слиянием с образом Сулаймана, но и царским статусом обоих персонажей.
Чаша, отражающая мир, как постоянный атрибут Джамшида ставит его в один ассоциативный ряд с двумя другими персонажами, воплощающими в средневековой литературе мусульманского Востока идею дальновидного, справедливого и мудрого правителя. Об одном из них -- Сулаймане, обладателе «перстня Сулай- мана», -- было сказано ранее. Вторым являлся Искандар, изобретатель зеркала и, соответственно, обладатель «Искандарова зерцала». Искандар в средневековой традиции воспринимался как культурный герой, не только изобретший зеркало, показывающее ему дела мира, но и построивший вал (садд-и Искандари), защищающий цивилизованный мир от диких племен (йаджудж ва маджудж).
Весьма своеобразный пример включения всех трех персонажей в единый контекст дает еще одна касыда Сана'и, в которой автор интерпретирует их деяния в мистическом ключе, придавая им новый, аллегорический, смысл. Касыда начинается обращением поэта к самому себе: «О Сана' и, наполни чашу до краев, // возвесели наш дух вином». Затем поэт призывает себя, вступив на путь Любви, уподобиться в подвигах древним властелинам:
Подобно Джамшиду, подхваченному ветром,
Крепко сиди на престоле царя Джама.
А потом, как Джамшид, оседлай ветер,
Всем [миром] повелевай печаткой своего перстня.
Пери и дэвов, джиннов и людей,
Всех гадов земных собери вместе.
А после этого, подобно Искандару,
Круг за кругом укрепляй вал...
Не поддавайся соблазну -- будь сродни Сулайману,
Не предавайся страстям -- поступай подобно Хатиму15 [17, с. 500].
Очевидно, что в этом тексте «вознесение» Джама на своем троне к небесам вопреки сложившейся традиции поэтом трактуется положительно. Оно становится воплощением всесилия души мистика, находящегося в состоянии пьянящего транса и ощущающего себя в единстве с Богом. Приведенный фрагмент касыды Сана'и любопытен еще и тем, что в нем не только уживаются имена мифологических героев разного происхождения, но и зороастрийские демонологические термины соседствуют с кораническими.
При перенесении элементов рассматриваемого тематического блока в контексты газели, особенно мистически окрашенной, ведущими становятся различные интерпретации мотива «Чаши Джама» как источника высшего духовного знания. Вариант подобного истолкования мотива дает в своей газели Хакани Ширвани (1121-1199). В рамках одного бейта упоминаются и «Чаша Джама», и зеркало, превращенное в чашу, т. е. на этот раз налицо «сроднение» Джамшида с Искандаром:
Если я не разобью зеркало своего сердца о камень алчности,
Судьба сделает «Чашу Джама» из моего зеркала [18, с. 1232].
Поэт утверждает, что если мистику удастся победить порок алчности, то зеркало его сердца превратится в чашу всезнания, которая откроет ему божественные тайны.
Дальнейшее развитие мотива «Чаши Джама» происходит преимущественно в рамках репертуара суфийской лирики. «Чаша Джама» с эпитетом «прозревающая мир» (джахан-бйн) становится одной из устойчивых метафор мистического прозрения и тайнознания. Вот характерный вариант реализации этого мотива в контексте одной из газелей Хафиза ярко выраженной суфийской направленности:
Сколько лет мое сердце просило у меня «Чашу Джама»,
И то, чем само владело, требовало от других,
Жемчужину, что была в раковине пространства и времени,
Искало у тех, кто заблудился на морском берегу.
Со своими трудностями я пришел вчера к старцу магов,
Ведь всевидящим взглядом проникал он в тайны...
Спросил я: «Эту “Чашу Джама”, зрящую мир, когда вручил тебе Премудрый?»
Ответил он: «В тот день, когда он сотворил этот лазурный свод» [19, с. 193].
В этой газели Хафиз рассуждает о сердце мистика как об источнике познания божественной Истины. Но само сердце не ведает о своей роли, пока на нее не укажет опытный наставник.15 Хатим -- имеется в виду Хатим Таит, бедуин из аравийского племени таи, прославившийся своей баснословной щедростью. Его имя стало вошло в пословицу.
О популярности этого образа среди поэтов-мистиков свидетельствует исследование Л. Г. Лахути, которая посвятила статью интерпретациям образов и персонажей «Шах-наме» в суфийской литературе [12, с. 148-149]. В работе речь идет в том числе и о «слиянии» ряда героев коранических сказаний с персонажами древнеиранских преданий (Йусуфа с Бижаном и Сийавушем, Сулаймана с Джамшидом). Особый смысл и различные толкования в сочинениях суфиев приобретает «Чаша Джамшида», которая для Сухраварди Сухраварди Шахаб ад-Дин (1155-1191) -- персидский философ и мистик, создатель концеп-ции ишракизма (озарения). -- сам человек, для Сана'и -- сердце человека, для `Аттара `Аттар Фарид ад-Дин (1145 -- между 1190 и 1229) -- один из величайших персидских поэтов- суфиев, автор классической мистико-аллегорической поэмы «Язык птиц». Карун -- легендарный богач, притеснитель Мусы, аналогичен библейскому Корею. Шад- дад -- царь, которому приписывалось строительство города, задуманного как «рай на земле» и раз-рушенного по воле Аллаха. -- разум человека. Однако во всех трех интерпретациях «Чаша Джамшида» отвечает за процесс познания человеком высшего, духовного, мира.
В дидактике, проповеднической и аскетической лирике (зухдиййат, панд ва насйхат, ва`з) преобладающим становится образ «Джама, потерявшего царство». Построенный на его основе мотив может быть расценен как своего рода противительная трансформация панегирического мотива величия и славы древних властелинов, названных по именам (см. ранее). Имя мифологического Джамшида, приобретшее эмблематический характер, входит в перечень «ушедших владык», череда которых в дидактической поэзии иллюстрирует размышления о бренности всего земного, быстротечности человеческой жизни, тщете мирской. На перечислении имен великих царей и легендарных героев прошлого строится также мотив равенства всех людей перед лицом смерти. В подобный контекст включает имя Джам- шида в своих стихах один из первых персидских поэтов-суфиев `Абдаллах Ансари (1004-1088):