Следует, однако, иметь в виду, что в это время латинская литература Польши была одной из наиболее богатых, о чем свидетельствует словарь Latinitatis Polonorum, Lexicon mediae et infimae latinitatis Polonorum. Stownik taciny sredniowiecznej w Polsce. Vol. 1- . Wroclaw, 1953-. а также влияние, которое она оказала и на чешскую, и на украинскую, и на русскую. Не забудем и рассказ Вольтера о польском посольстве, поразившем парижан свободой латинской изысканной речи. Традиции Гданьского научного сообщества принято отсчитывать с начала XVII века, когда в городе был основан Медицинский орден, Daszkiewicz, Heurtel 2007: 162; Daszkiewicz, Tarkowski 2007, 845-848. в 1636 г. утвержденный эдиктом Владислава IV. В 1677 г. было организовано первое ученое общество Гданьска.
«Отпрыск Камены» -- не самое удачное определение, если читатель не вспомнит о роли Брейна-отца. Обоим Брейнам посвящено исследование Х. Роба (Roob 1988). Брейн-сын по возвращении из путешествия по Европе с 1704 г. выполнял в Гданьске обязанности врача. Очевидно, что выражение «слывущий надеждой и спасением болящих» (aegrorum spesque salusque cluens) имело под собой реальную основу, особенно во время чумы 1709 г., опустошившей город. Тогда население Данцига сократилось с 50 000 до 24 500 человек (см.: Басаргина 2019, 35, примеч. 2). Также и приложение Urbis amor, содержащее genetivus subjectivus, было Иоганном Филиппом Брейном вполне заслужено. Не случайно та же мысль повторена еще раз: Teuto, Pruthenus amant «его любят и тевтонец, и прусс». Говорится собственно об одном и том же -- о широком признании высоких научных заслуг Брейна и о его врачебном искусстве.
Научные заслуги Брейна (получившего известность благодаря описанию флоры южной Европы и сохранявшего интерес к экзотическим растениям разных стран) выражены в двух строках, где автор сообщает, что Брейн -- отрада боги ни Флоры, мист (посвященный в тайны) Природы и точен в своих определениях как Клузий. После 1731 г., когда была опубликована книга «Historia naturalis cocci radicum unctorii», он прославился как палеонтолог -- на что в эпиграмме нет и на мека.
Сравнение с Клузием может отражать восхищение самого И. Ф. Брейна перед основателем голландского ботанического сада Шарлем де Леклюзом (Charles de l'Escluse (1526-1609). В эпиграмме Мессершмидт приводит имя этого известного ученого в латинизированной форме, то есть так, как сам Клузий подписывал свои сочинения: Carolus Clusius.
Выстроенный Мессершмидтом ряд с точки зрения риторики сильно хромает: богиня Флора, обожествленная Природа и очень известный ученый не создают риторический климакс. Не получается и антиклимакс, поскольку Брейн Мл. был не только ботаником, но и палеонтологом, зоологом и энтомологом. Не совсем ясны заслуги, отраженные в таких характеристиках Брейна, как «приятство» (decus) и «медвяный» (melleus). Можно полагать, что определенную роль в такой характеристике мог сыграть замечательный ботанический сад в самом центре города и Музей (один из трех знаменитых в Данциге). Характерно, что описание в очередной раз ограничивает известность И. Ф. Брейна берегами Вислы.
Зато в стихотворении получилось удачное сопоставление заслуг перед городом, где Брейн жил, любви к нему местного населения, внутренних достоинств Брейна и всемирного их признания: Флора на него не нарадуется (delicium Florae), у Природы он посвящен во все ее таинства (Naturae mysta), его (врожденное) качество быть sagax Clusius, то есть столь же точным и проницательным, каким был Clusius.
Таким же образом противопоставлены (или объединены) его признание на родине и всемирная известность. Брейн действительно ею обладал. Он окончил Лейденский университет (вероятно, поэтому на первом месте в стихотворении стоят голландцы, увенчавшие его лавром). Путешествие по Европе заняло у него несколько лет, в течение которых он посетил Португалию, Испанию, Италию, Австрию и Англию. В Англии по предложению Ганса Слоана (Hans Sloane) в 1703 г. Брейн был избран членом Королевского научного общества (в стихотворении Англия венчает его можжевельником или кипарисом). О связях Брейна с Францией свидетельствует его избрание членом-корреспондентом Французской академии, состоявшееся 19 июня 1715 г. по представлению Антуана де Жюсье (А. de Jussieu). Как сообщает сайт Список членов Французской академии (Academie des sciences) с 1666 г., выставлен на сайте 27.09.2019 г. https://www.academie-sciences.fr/en/Table/Membres/Liste-des-membres-depuis-la-creation- de-l-Academie-des-sciences/ (дата обращения: 21.05.2020) Французской академии, он был «Nomme correspondant dAntoine de Jussieu le 19 juin 1715». В том же 1715 г. Брейн стал членом Леопольдины (Acad. Leopoldina) Academia Naturae Curiosorum -- старейшая академия Германии -- основана в 1652 г., которая в те годы располагалась в Аусбурге. В 1720 г. Брейн стал членом гданьской Societas Litteraria.
Как можно видеть, в перечислении почетных званий Мессершмидт соблюдает хронологический принцип, свидетельствующий о том, что он хорошо знал жизненные обстоятельства Брейна. На этом фоне не до конца ясным остается противопоставление круга (на самом деле -- овал, но вспомним, что и Circus Maximus не представлял собой круг), в который вписан портрет Брейна Мл., широкому кругу интересов исследователя, охватившего весь мир (orbis terrarum).
Обозначив овал словом circulus, Мессершмидт снабдил его эпитетом exiguus, что относится к ограниченному в размерах изображению, которое недостаточно передает ту широту изображенного ученого, которую способна передать только окружность (circulus = orbis), не меньшая по широте, чем весь мир (orbis terrarum). Последняя гипербола остается неожиданной, поскольку трудно представить себе гравюру, которая бы «в натуральную величину» демонстрировала круг интересов изображаемой личности.
Мессершмидт подписался инициалами D. G. M., поставив перед этим Adfect. ergo ser. Отметим, что первоначально была подпись Adfect. ser., но затем автор втиснул в промежуток слово ergo. Этот текст, безусловно, содержит указание на искренние чувства автора Что представлено в толкованиях «AFFECTATVS pro curiosus; noXunpaywv; nimis exquisitus; odiosus; qui omni ex genere gratiam aucupatur; qui mores alienos imitando suos corrumpis; in quo non est nativus quidam lepor, sed adscitus; homo putidus, et in re quapiam persequenda nimius; arte qudam in ostentationem virtutum compositus; Germ. Ein affectirter Mensch; ein Phantaste; ein Geck; Gall. un petit maitre, perperam». Здесь же обнаруживается наречие AFFECTVOSE et AFFECTVOSISSIME pro quo rectius, magno cum affectu; perturbatione quadam animi; vehementi animi concitatione; nimio animi mo- tu. (Ср.: Noltenii Lexicon 1744, III, P. 411).. По-русски это стихотворение можно передать так:
На портрет Иоанна Филиппа Брейна, гравированный на меди.
Отпрыск местной Камены, приятство и честь вистулидов,
Брейн, воспетый в стихах, города Гданьска любовь,
Острым умом Леклюзу подобный, Флоры услада,
Таинств Природы жрец, он же надежда больных.
Лавром его увенчали Батавы, Британия -- тисом,
Чтит ученейший Галл, любят Тевтонец и Прусс.
Пусть ошибусь, но гравюры размер передать не способен
Образ, который нельзя меньшим, чем мир, представлять.
Твой искренний слуга Даниэль Готлиб Мессершмидт.
Мессершмидта связывали с Брейном Мл. очень особые отношения. Нет сомнений в том, что Мессершмидт относился к нему с почтительной любовью, а Брейн покровительствовал ему, о чем свидетельствуют и письма, и прямые действия Брейна, благодаря поддержке которого Мессершмидт поступил на русскую службу.
Посвящение в альбом Иоганну Филиппу Брейну (рис. 5, см. примеч. 1) датировано концом 1716 г. и свидетельствует как о признательности автора старшему коллеге, так и о близости их отношений, основанных на общих занятиях наукой и медицинской практикой в Гданьске. У Мессершмидта были все основания вы разить Брейну свое почитание и обожание, что он и сделал с оттенком игривого изящества (Forschungsbibliothek Gotha, Chart. B 1002).
Рис. 5. Страница из альбома Иоганна Филиппа Брейна
Nomina dent alii! Tibi NOMEN scribere nolo:
Rite tamen lectum scribere, BREYNE! volo. Huic si deficiat titulus superesse notabis
OMEN; et hoc verso, NEMO legendus erit. По моей просьбе доцент кафедры библеистики Санкт-Петербургского университета канд. ист. наук Кирилл Андреевич Битнер сделал транскрипцию древнееврейского текста и интерпретировал его с опорой на толкование Иог. Кокцея (Coccei[us 1669):
Строка 1: bsy tosu^atenu -- В имени Господа -- спасение наше,
Строка 2: 2asar hameqim 2at kol haropVe ropTim -- который воскрешает (букв. «восставляет, воздвигает») всех самых последних рефаимов (букв. «всех рефаимов из рефаимов»; другие варианты перевода: «всех тех, кто исцеляет рефаимов», «всех целителей из числа рефаимов», «всех целителей из целителей»). По моему мнению, Мессершмидт понимал библейский текст как «врачей из врачей».
NEMON' ergo velim numerarier inter amicos?
Scilicet ut Tuus hinc jam liber albus eat.
NON ME Breyne! cupis vacuo Tibi nomine notum:
NEMO igitur NOMEN nolo, sed OMNE legas.
Ita nomen suum quod omne TIBI se debere novit addictum voluit.
Tuus omni studio Daniel Gottlieb MeEerchmidt, Med. D.
Dabam e Museo Gedani A. O. R. 1716. Sexto et decimo ante cal. Decembr.
«В имени Господа -- спасение наше, который воздвигает всех врачей из врачей. Т. е. из врачей делает лучших врачей (?)
Пусть имена (в альбоме) дают другие! Я не хочу писать для Тебя имя: но хочу написать читаемое так, как это следует (прочесть). Если у этого (текста) отсутствует заглавие (древнееврейский текст перед стихотворением представлял собой эпиграф), ты отметишь, что выше означено OMEN (добрый знак), а перевернув слово OMEN, прочитаешь NEMO (НИКТО) По остроумной догадке Елены Владимировны Желтовой (per e-litteras 12.10.2020), чтение слова OMEN справа налево перекликается с еврейским эпиграфом, читавшимся, естественно, так-же справа налево. Связь эпиграфа с палиндромом, в котором из OMEN «благоприятный знак» при чтении справа налево возникает НИКТО (NEMO), не лежит на поверхности. Наблюдение Е. В. Желтовой позволяет также и следующую перестановку букв рассматривать как повторный палиндром (с использованием чтения, учитывающего слог), при котором НИКТО (NE-MO) превращается во ВСЁ (OM-NE). Представляется, что и в этом отношении Мессершмидт мог продумать свой текст.. Неужто я хотел бы среди друзей числиться как НИКТО То есть, чтобы Твой альбом оставался здесь и далее белым (т. е. незаполненным) Брейн, ты же не хочешь знать меня под пустым именем. Итак, я не хочу имени НИКТО (NEMO), но прочти (мое имя) как ВСЁ (OMNE).
Так свое имя тот, кто знает, что всем Тебе обязан, захотел сюда добавить. Твой со всем усердием Даниель Готтлиб Мессершмидт, доктор медицины. Писано в Гданьском музее в шестнадцатый день до Декабрьских календ (= 16 ноября) год о(т) и(скупления) м(ира) 1716.»
Все латинское стихотворение от начала и до конца обыгрывает понятие `имя, что отчасти предполагает уже древнееврейский эпиграф (заменяющий имя, которое гости обычно пишут в альбом). О слове nomen, которое в первой строке встречается дважды, читателю не дает забыть созвучие слов NOMEN NEMO OMNE, частью специально выделенных в тексте. В русском переводе эту сгущенную не без назойливости звукопись передать невозможно: последняя строка по-русски «Вместо NEMO-НИКТО имя как OMNE читай!» не выглядит даже бледной тенью оригинала: NEMO igitur NOMEN nolo, sed OMNE legas. В латинском тексте автор под черкнул многие звуковые повторы (отметим, что NON ME в стк. 7, первоначально написанное без выделения, Мессершмидт затем специально выделил).
В стихе 4 обыгрывается латинская крылатая фраза NOMEN est OMEN `имя -- это предзнаменование, Источником считается Плавт (Plaut. Persa, 623-628), см.: Бабичев, Боровский 1982, 508-509. но при этом Мессершмидт превращает OMEN в палиндром, получая NEMO `никто' Звуковые переклички не ограничиваются очевидным обыгрыванием NOMEN NEMO OMNE: не только NOMINa и NOMEN перекликаются уже в первой строке, но также ALii и NOLo, не говоря уже о повторе EN: NOMINa dENt alii! Tibi nomEN scriberE Nolo. Звуковой повтор на-блюдается и в окружении гласными переднего ряда фонемы /Ь/ во второй половине гекзаметра, ср. TIBI и scrIBEre. Последний появится строкой ниже еще раз, но уже в другой метрической позиции, но в той же синтаксической конструкции: scribere nolo ~ scribere ... volo, причем и здесь поддержка звукописи поддержана на уровне NOMEN -- tamen, а также Rite scribere BREYNE и в словах, завер-шающих полустишия пентаметра lectum ... volo.; анонимность обыгрывается с намеком на то, как Одиссей назвал себя Полифему -- Ойщ `Никто' (Od. 9, 366-460). Эту отсылку к Го меру желательно иметь в виду при чтении.
Заметим, что OMEN и NEMO начинают полустишие пентаметра (стк. 4) и под хвачены в начале следующей строки вопросительным NEMONE, за которым идет сгусток носовых NEMON' ergo vellM NUMErarier INter aMIcos? Кроме передышки, которую читатель получает (отчасти!) в стихе 3 и 8, уже в стихе 6 NON ME перекликается с немецким обращением Breyne! (латинская форма вокатива от Breynius было бы Breyni, но автора не устроила долгота конечного -i) и поддержано в nomine notum в конце стиха, при том, что в завершающей строке всё упомянутое выше обыгрывается уже в полном объеме звукописи, и даже (за исключением слога no в nolo) специально выделено на письме. Такое звуковое сгущение подводит итог стихотворению-посвящению, называя все обыгранные автором слова: NEMO NOMEN OMNE. Форму nolo регулярно употребляет Марциал, на которого в первую очередь ориентировался эпиграмматист Мессершмидт (1, 8, 5; 57, 2; 2, 18, 7; 36, 2 и др.). Можно думать также, что для Мессершмидта удвоенное отрицание (пето поіо) не создало усиленного утверждения, поскольку NEMO он употребил как имя собственное.
Как мы видим, латинский текст со всеми звуковыми повторами написан в лучших традициях римской архаической литературы (cp.: O Tite tute Tati tibi tanta tyranne tulisti -- Enn. 109 Vahlen). В блестящем переводе М. Л. Гаспарова: «О Тит Татий тиран, тяготят тебя тяготы эти» (см.: Полонская, Поняева 2000, 37). Не менее важно обратить внимание на древнееврейский текст, комментируя который Кирилл Андреевич Битнер, в частности, отметил: «Текст передан квадратным еврейским письмом и снабжен вокализацией тивериадского типа. Факт использования относительного местоимения asar (в тексте asar) свидетельствует о том, что автор пытался написать текст на том языке, на котором написана Библия. Для более поздних еврейских языков характерно использование относительного местоимения sa, а неasar. Определенный артикль в тексте использован в тех случаях, в которых он обычно не используется в древнееврейском языке: перед причастием в предикативной позиции (hameqim) и перед первым членом сопряженного сочетания (haropa'e). Вероятно, подобное использование артикля может быть охарактеризовано как ошибочное». Кроме того, К. А. Битнер заметил: «Вокализация текста содержит несколько ошибок: использование знака патах [a] вместо знака камец [а] в слове tesu'atenu (правильно: tssu'atenu) и в слове haropVe (правильно: harop_3,e), знака камец [а] вместо знака хатеф патах [а] в слове Jasar (правильно: Jasar). Данные ошибки свидетельствуют о том, что автор читал текст по-сефардски, а не по-ашкеназски. В сефардской традиции, в отличие от ашкеназской, исчезло качественное различие между гласными, обозначаемыми в тивериадской системе вокализации знаками патах [а], хатеф патах [а] и камец [а]. Все они стали произноситься как [а] (камец в закрытом безударном слоге, однако, стал произноситься как [o]). Кроме того, в тексте знак холем [o] использован вместо знака камец [а] в слове kol (правильно: kal), что также можно объяснить особенностями произношения. В сефардской традиции в закрытом безударном слоге знак камец читался как [о]. Отметим, что христианские гебраисты Нового времени, как правило, предпочитали читать текст по правилам так называемого рейхлинова чтения, основанного на сефардской традиции. Еще одной ошибкой можно считать неиспользование в тексте знака дагеш, обозначающего геминацию (hameqim вместо правильного hammeqim) или смычное произнесение согласного (tesu'atenu вместо tasu'atenu, kol вместо kol)». Перевод «В имени