Феноменология иберийского пространства в книге Дж. Борроу "The Bible in Spain"
Раевская Марина Михайловна
Аннотация
Статья посвящена исследованию феноменологии иберийского пространства в относящейся к жанру травелога книге Джорджа Борроу "The Bible in Spain" (1842) с целью изучения особенностей творческих приемов автора, представившего британскому читателю на тот момент малоизвестную иберийскую действительность. В качестве опорной позиции в статье также представлено рассмотрение жанра путешествия как собирательной многоуровневой литературной формы, имеющей многомерную специфику и являющейся результатом субъективного познания образов существующего в определенных географических границах пространства. Включение гносеологической и исторической перспектив в методологию исследования помимо традиционных биографического, сравнительно-сопоставительного методов, метода стилистического анализа, обобщения и описания позволяет более масштабно оценить замысел автора, который репрезентирует иберийскую геокультуру при помощи определенных процедур наблюдения. Научная новизна статьи обусловлена отсутствием в отечественной филологической традиции исследований, посвященных иберийскому травелогу. Новым является также подход к изучению пространственного образа иберийской цивилизации в литературе путешествий, позволяющий оценить его особенности не только в литературоведческом, но и гносеологическом аспектах. В статье рассматриваются различные направления изучения пространства с точки зрения их типологической разработанности в отечественной и зарубежной гуманитарной традиции, показана специфика интерпретации иберийской действительности, связанная с авторским осмыслением реальности. Работа позволяет составить представление о системности публицистической образности и творческих приемов Дж. Борроу в данном произведении, а также вносит вклад в презентацию тематики иберийского травелога для отечественных исследователей. творческий жанр путешествие
Ключевые слова: процедуры наблюдения пространства, Джордж Борроу, образы иберийского пространства, феноменология пространства, британская литература путешествий, иберийский пейзаж, иберийская геокультура, иберийский травелог, пространствопонимание, индивидуально-авторская манера
Отправной точкой данного исследования послужило знакомство с книгой английского путешественника Дж. Борроу "The Bible in Spain" (1842), в которой он описал свой уникальный опыт постижения иберийской геокультуры, раскрывающий ее индивидуальную неповторимость и представляющий собой весьма любопытный предмет для изучения.
В качестве исходной теоретической позиции исследования взята мысль П.А. Флоренского о том, что миропонимание есть пространствопонимание, которое, будучи объективно привязанным к определенному топосу, не только организует, но и интерпретирует его в определенной системе мысли: "и чем плотнее сработана та или другая система мысли, тем определеннее ставится в качестве ее ядра своеобразное истолкование пространства" [15, с. 272]. В рамках данного постулата пространственность (как производная от пространства), будучи первичной по отношению к культуре (в том смысле, в котором понимал последнюю отец Павел: "Вся человеческая культура может быть понята как деятельность по организации пространства. В одном случае это - пространство наших жизненных отношений. В других случаях это пространство мыслимое…" [15, с. 272]), выступает экзистенциально ощущаемой точкой отсчета, которая служит ориентиром и фундаментальным условием познавания окружающего сущего. С точки зрения философии понимание всегда привязано к определённому топосу, и, напротив, всякое пространство выстраивается и определяется деятельностью сознания, представляющего собой средоточие осмысления видимого уникального микрокосма и микромира [12, с. 102].
Пространствопонимание и миропонимание как две онтологически взаимообусловленные категории мышления на первый взгляд представляют собой замкнутую данность, которая, однако, дает человеку простор с точки зрения процедур познания, наблюдения, эмоционального переживания окружающей действительности и выражения своего отношения к ней. Видимое многоформие и осязаемая многослойность пространства порождает его многообразность, однако, особенности его восприятия и осмысления обусловлены индивидуальностью наблюдателя, чей пытливый ум привносит в этот процесс творческое начало, зависящее от степени его ментальной и духовной культуры.
Совокупный опыт современной научной гуманитарной мысли позволяет выделить несколько направлений изучения пространства: как базовой онтологической категории бытия и отражения индивидуального сознания в философии (Г. Башляр, Р. Барт, М. Мерло-Понти, М. Хайдеггер и др.), в рамках исследования хронотопа художественного произведения (М.М. Бахтин, Э. Кассирер, Ю. Кристева, Д.С. Лихачев, Ю.М. Лотман, И.П. Никитина, Б.В. Томашевский, В.Н. Топоров, Б.А. Успенский, В.В. Федоров, М. Фуко и др.), как священного и мирского в религиозной философии (Л.П. Карсавин, Н.О. Лосский, А.П. Семенюк, Е.Н. Трубецкой, П.А. Флоренский, С.Л. Франк, М. Элиаде и др.), как культурного (природного и антропогенного) ландшафта в рамках Всемирного наследия (Ю.А. Веденин, В.Н. Калуцков, М.Е. Кулешова, О.А. Лавренова, В.А. Подорога, Р.Ф. Туровский и др.), как объекта культурологических исследований (А.Г. Букин, Г.Д. Гачев, Д.Н. Замятин, С.Н. Иконникова, В.Д. Исаев, М.С. Каган, Е.В. Орлова, И.И. Свирида, М.Г. Трипузов, А.А. Шишкина, Я.В. Честнов, М.Б. Ямпольский и др.), как особой конфигурации общественных конструктов и процессов в социологии (Х. Арендт, О. Конт, Т. Парсонс, М.Я. Сараф, П. Сорокин, Ю. Хабермас и др.), как особого места национальной памяти в историческом рассмотрении (Ф. Бродель, П. Нора, М. де Серто и др.).
Феноменологический подход, впервые заявленный Э. Гуссерлем (1907), в свое время ознаменовал новый ракурс в изучении пространства, которое познается сквозь призму восприятия и эмоционального переживания постигающего его субъекта, и прежде всего реализуется в рамках травелога как субъективно-творческого освоения реальности. С этой точки зрения травелог выступает не только как заданное в авторской дескрипции пересечение всех пространственных форм и процессов, но и как средоточие феноменологического восприятия действительности.
Традиционный жанр травелога является типовой категорией в историографической и литературной практике, творческим средоточием личного восприятия географического и социального пространства, в свою очередь обусловленного особенностями языковой личности. Травелог одновременно объективен и сугубо персонален, ибо отражает творческую мастерскую автора, оценивающего и рисующего широкому зрителю картину чужой жизни, наполненной ситуациями, событиями, явлениями, объектами и предметами, на фоне которых творят свое бытие иные герои и обыватели. В данном случае литературный текст выступает традиционной формой передачи и хранения многомерной культурной информации, включающей не только когнитивное измерение, но и ценностные и регулятивные смыслы, а также транслирующей динамику образной модели постигаемого пространства.
Однако, есть еще одна ипостась любого творчества, в том числе и литературного, предваряющая как порождение текста, так и сам текст как его результат, а именно первичная познавательная, по сути представляющая собой предмет для гносеологического исследования, изучающего взаимоотношение субъекта и объекта в процессе познавательной деятельности. В литературе путешествий описание внешней реальности, явленной автору во всем разнообразии визуальных и событийных форм, может многое сказать о приемах и его видения, то есть наблюдения фактов и конструктов окружающей действительности.
Именно гносеологический фокус открывает перспективу для понимания движущих причин появления той или иной формы, в данном случае - результирующего текста через изучение рефлексии его автора, который репрезентирует и интерпретирует геокультурное пространство при помощи неких процедур наблюдения [18]. С этой точки зрения можно проследить эволюцию визуального восприятия человеком внешней реальности и ее отражения в письменных текстах на протяжении того периода истории, на котором существует литературная традиция травелога. В данном случае речь идет прежде всего о персональной визуальной культуре наблюдателя, который, находясь в постоянном поиске выразительности, придерживаясь определенных процедур отбора, должен находить и представлять не просто разрозненные фрагменты действительности (какими бы достойными и интересными они ни были), но соединять их в одно целое при помощи интеллектуального монтажа, а здесь уже все зависит от ракурса позиции писателя. В этом видится ключ к замыслу автора, открывающий доступ в его творческую мастерскую.
Необходимо принять во внимание еще одну тонкую деталь, верно подмеченную Е.Р. Пономаревым: определяющий принцип типологии данного жанра может быть связан не только с особенностями идиостиля автора, но и с историческим моментом, на который приходится авторское творчество [8]. Рассматриваемый в данной перспективе, результирующий текст травелога отражает мышление его создателя, находящегося в плену в некоторой степени иллюзорного восприятия окружающей его действительности. При этом автор травелога принципиально не может быть свободен от этой предвзятости, степень которой прямо пропорциональна степени устойчивости навязанных ему обществом стереотипов. Наблюдатель всегда ангажирован его собственной реальностью, он - продукт данной реальности, наблюдающий новую действительность сквозь привычную ему сетку координат, и с этой точки зрения любое описание чужестранного путешествия не может быть свободным от образа мысли его создателя. По этой чисто объективной причине вербализованное культурно обусловленное восприятие чужого пространства становится так называемым "взглядом эпохи" ("period eye", по терминологии M. Баксандалла [21]). Подобное рассмотрение позиции автора подразумевает наложение двух планов в процедуре его видения - собственного аксиологического и исторически обусловленного, - которые помогают представлять новую реальность согласно фундаментальной оппозиции "свое-чужое", практически всегда сопряженной с дихотомией "известное-неизвестное". При этом "чужое" не всегда является незнакомым, иногда в нем усматриваются уже известные наблюдателю черты, что свидетельствует об отсутствии четкого различия между "своим" и "чужим".
Познание чужой действительности, как бы парадоксально это не звучало, одновременно направлено и на самое познающую реальность, о чем в свое время написал А.М. Эткинд, благодаря которому в парадигму научного знания был введен термин "травелог": "У каждой культуры есть образ Другого, выполняющий свою роль в игре сил и значений, которые определяют ее восприятие себя" [17, c. 7]. Однако, с философской точки зрения, более правомерно говорить о первичном по отношению к обоим ипостасям "различии": "в начале нет единства некой собственной формы жизни, нет множественности личных и культурных форм, в которых это единство бы расчленялось. В начале есть "различие" [13, с. 179]. Данное различие и побуждает путешественника постоянно искать и описывать новые, не привычные ему формы и понятия; оказавшись вне этого процесса, он не способен развиваться, ибо его становление возможно только при встрече двух пограничных пространств, "каждое из которых находит в другом не свою границу, а неиссякаемый источник собственного обновления" [13, с. 155].
В силу того, что травелог создается в непрерывном движении, представленный в нем образный ряд должен быть не только многолик и динамичен, но объединен стремлением автора упорядочить хаос внешних фрагментов в единстве интеллектуального синтеза. Отсюда - либо научное осмысление фактов в рамках научно-исследовательских экспедиций в чисто профессиональных целях, либо соединение с исторической перспективой, что будет интересно массовому читателю. При этом степень историчности повествования будет полностью зависеть от эрудиции автора. Именно по этой причине травелог находится на границе литературы и истории, поскольку история и путешествия имеют естественную взаимосвязь: история перемещает нас во времени, а путешествие - в пространстве. И то, и другое являются истоками человеческого опыта [25].
В качестве второй теоретической доминанты исследования выступает утверждение М. Элиаде о том, что "...всякая территория, занятая с целью проживания на ней или использования ее в качестве "жизненного пространства", … превращается из "хаоса" в "космос", посредством ритуала ей придается некая "форма", благодаря которой она становится реальной" [16, с. 38]. М. Элиаде называет организованное бытование этноса на фоне географического пространства геокультурой, транслирующей внешнему наблюдателю в каждый период времени свой собственный визуальный, образный и неразрывно связанный с ними эмоциональный посыл [16]. Современные литературоведы развивают данную мысль, используя в своих работах новую для филологической науки категорию "геокультурного топоса" [9], взяв за методологическую основу исследования В.Н. Калуцкова, Ю.М. Лотмана, В.Н. Топорова, Т.В. Цивьян, В.Г. Щукина по семиотике географического пространства в литературе.
С этой точки зрения иберийская географическая и социокультурная действительность, обладающая мощнейшим визуальным, образным и эмоциональным потенциалом, издавна находилась в фокусе научного (географического и философско-исторического) и литературного осмысления.
На первую половину XIX столетия приходится Золотой Век испанской темы в английской литературе путешествий, ознаменовавшийся выходом в свет в 1842 году книги Джорджа Борроу "The Bible in Spain" ("La Biblia en Espaсa"), представляющей собой пеструю картину описания фактов, характеров, рассуждений и диалогов, сопровождаемых блестящими авторскими комментариями. Исходя из известного постулата Т. Парсонса о том, что цивилизация превращает человека в действующее лицо, когда цивилизационное пространство представляет собой обстоятельства, которые творит человек и сам испытывает их воздействие, можно констатировать, что книга английского автора полностью соответствует данному положению [7]. При этом следует отметить, что в то время письменный текст как вербальная форма репрезентации мира уже относился к базовым модусам существования социальности. Кроме того, в XIX веке письменный текст, постепенно становившийся доступным массовому (не только элитарному) потребителю, оформился как еще одна форма конструирования национально-культурной идентичности и тем самым уподоблялся культурному конструкту на том цивилизационном этапе, когда категории действительности в большинстве своем конституировались ментально. Таким образом подобного рода дескрипции способствовали формированию представления о качественном многообразии не только материального и социального, но и духовного мира. При этом необходимо отметить, что иберийский травелог в основном творили в то время иностранцы (французы, немцы и англичане), испанцы не испытывали ярко выраженного желания колесить по чужестранным дорогам и записывать свои впечатления.