Джорджа Борроу можно считать одним из самых своеобразных английских путешественников, изобразивших историческую действительность увиденных им стран (в том числе и России) такою, какою не увидел её никто из его современников. Феноменология иберийского пространства, представленного в его книге, узнаваема за счет яркой индивидуальности используемых автором приемов. При этом сам Борроу не считает себя туристом и писателем, он представляет некий отчет о своем пребывании в малознакомой стране с комментариями, которые могут быть интересны широкой публике. Современник Борроу Ричард Форд, посоветовавший ему написать свои воспоминания, поставил перед ним четкую задачу: "никаких туманных описаний, никакого заумничанья, факты и только достоверные факты, переданные без излишней вульгарности и без особой заботы о красоте слога, избегая ханжества и напыщенности" [10, с. 160].
Оказавшись в Португалии и Испании в качестве представителя "Британского и зарубежного общества по распространению Библии", Джордж Борроу предстает перед читателем в двух ипостасях - автора-рассказчика и непосредственного участника всех событий благодаря прекрасному владению португальским, испанским и цыганским языками помимо семи других. Уникальные лингвистические способности автора быстро сделали свое дело: Борроу находится непосредственно в центре первоначально чуждой ему реальности (выступающей экзистенциально ощущаемой точкой отсчета, которую М. Хайдеггер назвал Zuhandenheit[1] [12]) и начинает активно "переживать" ее, если и не во всех тонкостях, то достаточно для того, чтобы ближе знакомиться с новыми для него типажами и традициями.
Описываемое и одновременно создаваемое им пространство незнакомой ему культуры концептуально и вещно. По отношению к Борроу оно суть внешнее, но, оставаясь внешним, оно одномоментно становиться внутренним без какой-либо неподвижной или сколько-нибудь плотной границы. Главный герой повествования действует в незнакомых ему обстоятельствах, как бы растворяясь в них, пропуская сквозь себя конкретные факты и формы визуальной иностранной действительности, одновременно сопровождая их описание мастерски поданными обобщениями: "I laugh at the bigotry and prejudices of Spain; I abhor the cruelty and ferocity which have cast a stain of eternal infamy on her history; but I will say for the Spaniards, that in their social intercourse no people in the world exhibit a juster feeling of what is due to the dignity of human nature, or better understand the behaviour which it behoves a man to adopt towards his fellow beings"("Я смеюсь над фанатизмом и предубеждением Испании, я ненавижу жестокость и свирепость, которые бросили пятно неизгладимого позора на ее историю; но я должен сказать в защиту испанцев, что ни один другой народ в мире не проявляет более справедливую оценку человеческой значимости благодаря чувству собственного достоинства и не понимает лучше других, как надо относиться к своему ближнему" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, Cap. XX, p. 278].
Интересно, что в самом начале первой главы автор находится еще под впечатлением от другого путешествия - по России - и его восприятие нового пейзажа далеко от позитивного: "My first impression on landing in the Peninsula was by no means a favourable one; and I had scarcely pressed the soil one hour before I heartily wished myself back in Russia, a country which I had quitted about one month previous, and where I had left cherished friends and warm affections"("Мое первое впечатление при вступлении на полуостров было далеко не благоприятным; Я почти час назад вступил на его землю, но все сердцем хотел вернуться в Россию, которую я покинул месяцем ранее, оставив там дорогих друзей и очень яркие чувства" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, Cap. I, p. 4]. В своем предисловии он даже вставляет русское слово "батюшка" в рассуждения об отношении простых испанцев к Папе Римскому: "Undeceive yourself, Batuschca, undeceive yourself! Spain was ready to fight for you so long as she could increase her own glory by doing so; but she took no pleasure in losing battle after battle on your account" ("не обманывайтесь, Batuschca, не обманывайтесь! Испания была готова бороться за Ваше дело, тем самым преумножая свою славу; но она не готова проигрывать битвы и сражения ради Вашей выгоды" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. VIII].
Книга Борроу представляет собой многомерную картину испанской жизни - именно включение активно сопереживаемого автором социального пространства, поданного на фоне описания местных пейзажей, дает возможность создать неповторимую картину увлекательного индивидуального опыта, основанного на общении с самыми широкими и разнообразными слоями местного населения. Представители знати, военные, жандармы, чиновники, погонщики, трактирщики, цыгане, священники, пастухи, бродяги - хитрецы и обманщики, святоши и истинно святые, глупые и умные, трудяги и откровенные лентяи, грубияны и не очень - все они спаяны в единую ни на кого не похожую семью, которую невозможно спутать ни с какой другой. За всем многообразием лиц и характеров кроется типичное, тонко подмеченное Борроу: "There is still valour in Asturia, generosity in Aragon, probity in Old Castile, and the peasant women of La Mancha can still afford to place a silver fork and a snowy napkin beside the plate of their guest. Yes, in spite of Austrian, Bourbon, and Rome, there is still a wide gulf between Spain and Naples" ("… есть еще доблесть и отвага у астурийцев, щедрость у арагонцев, честность у кастильцев, а простые крестьянки Ла Манчи еще могут положить серебряную вилку и белоснежную салфетку своему гостю. Да, несмотря на влияние Габсбургов, Бурбонов и Рима, по-прежнему существует большая пропасть между Испанией и Неаполем" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. VI].
Благодаря интенсивно переживаемой самим автором во время путешествия по Испании социальной практике для читателя эти путевые заметки являют собой захватывающее этнографическое кино, в котором есть все - головокружительная авантюра, местная экзотика, представленная зарисовками бытовых сценок и нравов, и романтика, размытая поражающими своей удивительной точностью и глубоким историческим знанием комментариями.
Уже с первых строк читателя подкупает масштаб обобщений Борроу, рассуждающего о судьбе и историческом предназначении Испании: "… Spain is not a fanatic country … she is not, nor has ever been: Spain never changes. It is true that, for nearly two centuries, she was the she-butcher, La Verduga, of malignant Rome; the chosen instrument for carrying into effect the atrocious projects of that power; yet fanaticism was not the spring which impelled her to the work of butchery: another feeling, in her the predominant one, was worked upon--her fatal pride. It was by humouring her pride that she was induced to waste her precious blood and treasure in the Low Country wars, to launch the Armada, and to many other equally insane actions. Love of Rome had ever slight influence over her policy; but, flattered by the title of Gonfaloniera of the Vicar of Jesus, and eager to prove herself not unworthy of the same, she shut her eyes, and rushed upon her own destruction with the cry of "Charge, Spain!"" ("Испания не является фанатичной страной … и никогда не была таковой: Испания ни когда не меняется. Да, в течение двух веков Испания была хлыстом злодейского Рима, его инструментом, избранным осуществлять его бесчеловечные планы. Пружина, которая подталкивала Испанию к кровавым деяниям, не была фанатизмом, ее подстрекало другое чувство - ее роковая гордость. Льстивыми воззваниями к гордости Испания была вовлечена в кровопролитие и растрату своих богатств на войны с Нидерландами, на вооружение Непобедимой Армады и на многие другие безумства. Политика Испании никогда не строилась на любви к Риму, но когда ей пообещали титул Знаменосца Папы Римского, она, желая доказать, что достойна этого звания, бросилась, закрыв глаза, навстречу своей гибели с криком "Вперед, Испания!" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. VII]. Борроу сразу заявляет о себе как об умном и тонком аналитике - реалисте, прекрасно знающем историю и верно подмечающем правду испанской жизни, ее курьезы и несуразности.
При этом поражает широчайший событийный и пространственный охват индивидуального опыта Борроу, который за пять лет успел побывать не только практически во всех областях и уголках Испании, но и в ее самых неожиданных местах (в том числе, и в тюрьме).
Книга Джорджа Борроу отвечает потребностям всех: массовому читателю она интересна тем, что предлагает описание головокружительных перипетий (action), а искушенному дает пищу для ума и повод для размышлений над судьбами народов, творящих свое бытие в иберийском географическом контексте: "… she is still a powerful and unexhausted country, and her children still, to a certain extent, a high-minded and great people. Yes, notwithstanding the misrule of the brutal and sensual Austrian, the doting Bourbon, and, above all, the spiritual tyranny of the court of Rome, Spain can still maintain her own, fight her own combat …" ("Испания - все еще могучая и неисчерпаемая страна, а ее дети - все еще велики и возвышенны духом. Несмотря на беспорядочное правление жестоких и чувственных Габсбургов, глупость Бурбонов и духовную тиранию Рима, Испания по-прежнему остается независимой, сражаясь за свое дело" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. VI].
Автор непосредственно переживает новое пространство благодаря вовлеченности в повседневный обыденный ритуал полной неожиданностей и опасностей испанской жизни, через который постигает без особой напускной патетики неповторимую испанскую житейскую культурную традицию и описывает эпизоды сугубо испанской национальной жизни. При помощи описания событий Борроу выстраивает уникальный пространственный контекст, ибо событийность есть развитие пространства. За счет частой смены образов его пространство постоянно расширяется, оно открыто и динамично, экспансивно и экстенсивно.
Учитывая постулат о том, что образ пространства, созданного в травелоге, непосредственно зависит от направления движения и фокусных точек маршрута, необходимо признать, что Борроу не стал упорядочивать его, а представил в форме калейдоскопа, постоянно меняющего картинку и за счет этого удерживающего внимание читателя. Его путешествие отличается интенсивностью движения, иберийское пространство фрагментируется им и становится паззловым, Борроу постоянно дополняет внешние объемы образными усилиями и эмоциональными переживаниями, транслируя читателю головокружительную энергетику. Чего стоит одно только перечисление содержания, предваряющее каждую главу: Chapter I "Man overboard--The Tagus--Foreign Languages--Gesticulation--Streets of Lisbon--The Aqueduct--Bible tolerated in Portugal--Cintra--Don Sebastian--John de Castro--Conversation with a Priest--Colhares--Mafra--Its Palace--The Schoolmaster--The Portuguese--Their Ignorance of Scripture--Rural Priesthood--The Alemtejo" (Глава I. Человек тонет! Тахо. Иностранные языки. Гримасы. Улицы Лиссабона. Акведук. Библия в Португалии. Синтра. Дон Себастьян. Хуан де Кастро. Разговор со священником. Кулариш. Мафра. Дворец. Школьный учитель. Португальцы. Их невежество. Сельские священники. Алентежу [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. XIII].
Композиция книги выстроена в полном соответствии с ее фактологией - автор идет вслед за событиями, перемежая описания того, что он видит, своими рассуждениями или же диалогами с персонажами, встретившимися на его пути. Его краткие презентации содержания каждой главы представляют собой своеобразные информационные сгустки, сообщающие скорость продуцируемому по ходу путешествия образу: Chapter XXX "Autumnal Morning--The World's End--Corcuvion--Duyo--The Cape--A Whale--The Outer Bay--The Arrest--The Fisher-Magistrate--Calros Rey--Hard of Belief--Where is your Passport?--The Beach--A Mighty Liberal--The Handmaid--The Grand Baintham--Eccentric Book--Hospitality" ("Глава 30. Осеннее утро. Конец света. Коркубион. Дуйо. Капрал. Кит. Бухта. Арест. Мэр-рыбак. Карлос-король. Неверующий. Где Ваш паспорт? Пляж. Влиятельный либерал. Горничная. Великий "Бейнтхэм". Уникальная книга. Гостеприимство" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 2, prуlogo, p. III].
Однако, для Борроу иберийская геокультура - это не только пространство форм и событий, но и пространство смыслов, пространство иберийского духа, которое он постигает. Чего стоит, например, одно из рассуждений о национальном характере местных жителей: "Now you may draw the last cuarto from a Spaniard, provided you will concede to him the title of cavalier, and rich man, for the old leaven still works as powerfully as in the time of the first Philip; but you must never hint that he is poor, or that his blood is inferior to your own. And the old peasant … replied, "If I am a beast, a barbarian, and a beggar withal, I am sorry for it; but, as there is no remedy, I shall spend these four bushels of barley, which I had reserved to alleviate the misery of the holy father, in procuring bull spectacles, and other convenient diversions, for the queen my wife, and the young princes my children. Beggar! carajo! The water of my village is better than the wine of Rome" ("у испанца вы можете отнять последнее в обмен на дворянский титул, поскольку старая закваска все так же сильна в нем, как во времена Филиппа Красивого; но будьте осторожны, намекая, что вы считаете его бедным или низшим по крови. Простой испанец … скажет Вам: "Если я деревенщина и нищий, я очень сожалею; но поскольку я не могу этого исправить, я потрачу последнее, что я приберег для Святого Отца, на корриду или другие развлечения, достойные королевы, моей жены, и принцев, моих детей... Я нищий? Как бы не так! Вода в моем роднике лучше, чем итальянское вино" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 1, prуlogo, p. VIII].
Необходимо упомянуть еще один постулат, согласно которому в проблему "культура и пространство" объективно встроен природный ландшафт, трактуемый как креативный фактор. Ландшафт рассматривается как пространственная среда и ментальный образ, участвующий в формировании картины мира, индивидуального и общественного сознания. Как это проявляется в практически документальном тексте Борроу?
Для автора путешествие является вершиной прежде всего самопознания и "выражением откровенной экспансии "внутреннего", "душевного" пространства", в котором пространство реальное сопрягается с внутренним и приводит к формированию постоянно расширяющегося поля географических образов, обладающих собственными системностью и модальностью.
При исследование системности творческих приемов Борроу прежде всего обращает на себя внимание одна особенность: урбанистический пейзаж репрезентируется автором достаточно конспективно без масштабной перспективы, в то время как природный представлен во всей своей широте.
Пейзаж у Борроу, каким бы предметным они ни был, всегда сопряжен с историческим контекстом, он событиен, а потому грандиозен, его комментарии поражают своей удивительной точностью и наблюдательностью. Борроу мастерски создал ментальный образ Иберийской действительности, выходящей за пределы своего бытия, при помощи исторической перспективы. Благодаря постоянным экскурсам в историю взору читателя предстают живые картины прошлого, чего стоит, например, одно его описание побережья у мыса Finisterre: "The sun was shining brightly, and every object was illumined by his beams. The sea lay before us like a vast mirror, and the waves which broke upon the shore were so tiny as scarcely to produce a murmur. On we sped along the deep winding bay, overhung by gigantic hills and mountains. Strange recollections began to throng upon my mind. It was upon this beach that, according to the tradition of all ancient Christendom, Saint James, the patron saint of Spain, preached the Gospel to the heathen Spaniards. Upon this beach had once stood an immense commercial city, the proudest in all Spain. This now desolate bay had once resounded with the voices of myriads, when the keels and commerce of all the then known world were wafted to Duyo" ("Солнце сияло ярко, и его лучи освещали все вокруг. Перед нами простиралась зеркальная гладь моря со слабыми почти не слышными волнами. Мы ускорили шаг, огибая залив, над которым нависли гигантские горы. Смутные воспоминания начали грезиться мне: ведь наверное здесь, на этом песке, согласно традиции древнего христианства, Святой Иаков, покровитель Испании, вдохновенно проповедовал испанским идолопоклонникам. Здесь когда-то шумел огромный торговый город, гордость Испании. В бухте, теперь пустынной, слышались тысячи и тысячи голосов, сюда, в Дуйо, плыли отовсюду корабли и здесь бойко торговали всем, что можно было найти на земле" [перевод мой - М.Р.]) [22, Vol. 2, Cap. XXX, p. 23].