Материал: institutsionalizm-y-obyasnitelnye-modeli-i-prichinnost

Институционализм(ы): Объяснительные модели и причинность

В перечень условий следует включить институты, поскольку именно их наличие снижает неопределенность и делает возможным рациональный выбор.

Таким образом, институты в этой логике являются не причинами, а «всего лишь» условиями, необходимыми для «производства» акторами рационального поведения. Но не только. Институты в модели рационального выбора не просто снижают степень неопределенности, но и влияют на сам «выбор», т.е. на калькуляцию «выгоды – издержки». Хорошо известен, к примеру, феномен стратегического голосования (или «психологические эффекты принципа большинства»), когда избиратели голосуют не за наиболее предпочтительного кандидата, а за того, кто имеет шанс победить на выборах, когда они проводятся по мажоритарному принципу. Если бы на выборах использовался пропорциональный принцип (другие институты – правила игры), они бы голосовали за наиболее предпочтительную для них партию. Кроме того, институты влияют и на «набор альтернатив». Например, правила регистрации кандидатов (боле жесткие или мягкие) в значительной степени определяют, сколько кандидатов будет в избирательном бюллетене.

Но означает ли это, что институты приобретают «причинное значение» при голосовании, т.е. рациональном выборе, который делает избиратель? Думается, нет, ни на рациональность, ни на предпочтения избирателя институты здесь не влияют, но они воздействуют на сам процесс рационального выбора, и это можно описать в терминах влияния на «стратегии акторов», на «принятие решений» и т.д. Как представляется, это иной вид взаимосвязи, нежели причина и условие. Здесь скорее можно говорить о том, что институты являются фактором, если понимать факторы как существенные обстоятельства, имеющие значение, оказывающие влияние на данное явление (событие), которые, в отличие от условий, необходимы для возникновения данного явления.

Дедуктивно-номологическая модель объяснения, свойственная институционализму рационального выбора, вызывает множество вопросов и критических замечаний. Некоторые из них, на мой взгляд, очень серьезны, а на другие находятся вполне резонные контраргументы.

Прежде всего, нельзя не заметить, что рациональность как причина, объясняющая поведение акторов, тесно связана с «мотивацией». Насколько корректно сводить причины к мотивам? Вообще-то, в логике принято разводить причинные и мотивационные виды объяснений, но в данном случае формальное различие между мотивационным и причинным объяснением устраняется [Гемпель, 1998, с. 100]. Впрочем, о такой возможности писал еще М. Вебер: «”Мотивом” называется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или наблюдателю достаточной причиной для определенного действия» [Вебер, 1990, с. 611]. На это же обращает внимание П. Уинч, анализируя наиболее близкий к «идеальному типу» «парадигматический» случай совершения действия – действие «по причине»: «Предположим, что о некой персоне N говорят, что он прого-

179

П.В. Панов

лосовал за лейбористов на последних общих выборах, потому что он полагал, что лейбористское правительство скорее всего сохранит индустриальный мир. Что это за объяснения? Самым ясным случаем является тот, в котором N перед тем, как голосовать, обсудил все “за” и “против” голосования за лейбористов и пришел эксплицитно к выводу: “Я буду голосовать за лейбористов, потому что это – наилучший путь сохранить индустриальный мир”. Это представляет собой парадигматический случай совершения кем-то действия “по причине”» [Уинч, 1996, с. 34].

Но даже если мы признаем корректность сведения причин к мотивациям, возникает вопрос: откуда же мы знаем «истинные мотивы» акторов?

Втех редких случаях, когда сам актор отдает себе отчет в своих действиях, у него можно спросить, однако нет гарантии, что он ответит «честно». Кроме того, людям свойственна так называемая рационализация, когда они сами ищут мотивы своих действий зачастую для оправдания этих действий. Все это, разумеется, создает определенные трудности, но они в принципе решаемы путем создания более тонкого исследовательского инструментария, который позволяет фиксировать скрытые от непосредственного наблюдения явления, устранять погрешности в наблюдении и т.д.

Вэтом плане ситуация в социальных науках ничем не отличается от естественных наук. Физики, к примеру, изучают огромное количество явлений, которые невозможно наблюдать непосредственно, создавая самые разнообразные приборы – от простейшей лупы до адронного коллайдера.

Но что делать, если сам актор не в состоянии сформулировать свой мотив? И это может быть вызвано не только его низкими рефлексивными или интеллектуальными способностями, но и тем, что не все акторы и не всегда ведут себя рационально. Последнее утверждение – пожалуй, наиболее широко распространенное возражение против теории рационального выбора, но, на мой взгляд, с точки зрения логики объяснения оно не выдерживает критики.

Во-первых, задача политической науки, как и социологии, – не в том, чтобы объяснить каждый отдельный случай, а в том, чтобы выявлять и объяснять общие закономерности для неких классов явлений. Здесь опять-таки прослеживается сходство с естественными науками, о чем писали, защищая дедуктивно-номологическую логику, К. Гемпель и П. Оппенгейм: «Каждое отдельное явление в физических науках не менее, чем в психологии или социальных науках, уникально в том смысле, что оно, во всех своих характеристиках, не повторяется. Однако отдельные явления могут подчиняться общим законам причинного типа, следовательно, быть объясненными с их помощью… Все, что необходимо для проверки и применения таких законов, – это повторение явлений с антецедентными характеристиками, т.е. повторение этих характеристик, а не их индивидуальных воплощений»

[Гемпель, 1998, с. 99].

Во-вторых, исследователь имеет право, более того, он должен объяснять то, что не могут объяснить себе «обычные люди». П. Уинч, напри-

180

Институционализм(ы): Объяснительные модели и причинность

мер, описав «парадигматический случай действия по причине», указывает, что «не все случаи осмысленного поведения так ясны, как этот... N – до голосования – может не сформулировать никакой причины такого своего голосования. Но это совершенно необязательно исключает возможность сказать, что он имеет причину голосовать за лейбористов, и определить эту причину» [Уинч, 1996, с. 35].

В-третьих, и это представляется наиболее важным, как подчеркивал М. Вебер, «знание социальных законов не есть знание социальной действительности», задача научного объяснения – «мысленное упорядочение эмпирической действительности» [Вебер, 1990, с. 378, 349]. С этой целью ученые «производят» понятия, «законы», идеально-типические конструкции. В качестве примера М. Вебер приводит как раз экономические объяснения поведения и отмечает, что они «в том смысле “далеки от действительности”, что их значение находит свое выражение в следующем вопросе: каким было бы поведение при идеальной и чисто экономически ориентированной целерациональности?» [Вебер, 1990, с. 623]. Разумеется, мыслительные конструкты, упорядочивающие наше представление о реальности, должны подтверждаться эмпирическими исследованиями: «Законы… являют собой подтвержденную наблюдением типическую вероятность того, что при определенных условиях социальное поведение примет такой характер, который позволит понять его, исходя из типических мотивов и типического субъективного смысла, которыми руководствуется действующий индивид» [Вебер, 1990, с. 620].

Если руководствоваться таким взглядом на научное объяснение реальности, «общий закон рациональности» и созданная на его основе объяснительная модель вполне корректны, даже если мы не можем наблюдать рациональность, даже если актор «не знает», что он был рационален, и даже если часть акторов ведет себя совсем не рационально. Исследователь, разумеется, понимает все это, но, описывая их поведение с точки зрения рациональности, дает более или менее внятную способную упорядочить в нашем представлении социальную реальность картину того, как протекают социальные взаимодействия. Фактически речь идет о так называемой логике «as if» – той самой, которую исповедуют многие представители институционализма рационального выбора.

Тем не менее проблема здесь есть, но она, на мой взгляд, не столько в логике рационального объяснения, сколько в том, каким образом эти объяснения производятся. Рациональностью можно объяснить практически все, хотя бы потому, что исследователь сам находит рациональные объяснения наблюдаемым эмпирическим явлениям (событиям, взаимодействиям, процессам и т.д.), тем более объяснения производятся post hoc, т.е. истолковываются уже известные факты. Более того, если объяснения не подтверждаются эмпирическим материалом, можно найти другие рациональные объяснения, которые будут подтверждаться. В конце концов, можно найти рациональные объяснения того, почему люди ведут себя не-

181

П.В. Панов

рационально. Все это приводит порой к уязвимости объяснений в институционализме рационального выбора. Как отмечают в ставшей широко известной критической работе К. Грин и И. Шапиро, «теории рационального выбора порой формулируются столь широко, что вмещают всякую мыслимую альтернативную гипотезу» [Грин, Шапиро, 1993, с. 70].

В чем причина такой «легковесности», поверхностности объяснений? Как подчеркивал М. Вебер, «правильное каузальное толкование конкретного действия означает, что соответствие внешнего хода событий его мотивам познано правильно и что они стали понятны по смыслу своего соотношения» [Вебер, 1990, с. 612]. Отнюдь не будучи противником конструирования мыслительных конструкций, которые упорядочивают наши представления о реальности, он тем не менее не уставал подчеркивать, что объяснение предполагает интерпретацию, которая имеет целью понимание смысла поведения людей: «Мы понимаем действия того, кто рубит дрова или прицеливается перед выстрелом, не только непосредственно, но и мотивационно, в том случае, если нам известно, что первый действует либо за плату, либо для своих хозяйственных нужд, либо отдыхая от других дел (рациональное действие), либо стремясь снять возбуждение (иррациональное действие), а прицеливающийся перед выстрелом человек действует либо по приказу, выполняя приговор, или сражаясь с врагом (т.е. рационально), либо из мести (под влиянием аффекта, т.е. иррационально)» [Вебер, 1990, с. 608].

Можно привести немало примеров объяснений, выполненных в де- дуктивно-номологической логике, в которых учитывается возможность разных смыслов рационального поведения акторов. Так, исследователи электоральной конкуренции учитывают, что партии и кандидаты, действуя рационально, могут руководствоваться различными смыслами. Одни стремятся к максимизации голосов избирателей (vote-seeking), другие борются за должности (office-seeking), третьи продвигают свои политические курсы (policy-seeking), четвертые хотят извлечь из электорального процес-

са ренту (rent-seeking) [Müller, Strøm, 1999]. По-разному могут выстраи-

ваться взаимоотношения между партиями и их сторонниками, соответственно, наряду с программно-ориентированными партиями (programmatic parties) выделяются клиентелистские, этнические и т.д. [Patrons, clients, and policies, 2007]. Но нередко авторы просто не задаются вопросом о смысле взаимодействий, довольствуясь наблюдением за внешним ходом событий, несмотря на то что за внешней похожестью могут скрываться очень разные смыслы. Если люди верят, что, воткнув иголку в куклу, они причинили страдание прототипу этой куклы, желание нанести вред недругу будет причиной «втыкания иголки в куклу». И если исследователь не понимает этот смысл, он будет искать (и найдет!) рациональные объяснения, почему люди втыкают иголку в куклу, исходя из собственных представлений о том, зачем это можно делать. Более того, верифицируя свои объяснения на эмпирическом материале, он, вполне возможно, обнаружит

182

Институционализм(ы): Объяснительные модели и причинность

какие-то статистически значимые регулярности и взаимосвязи. Однако вряд ли это будет адекватное каузальное объяснение1. Этих слабостей можно избегать при условии, что исследователь стремится понять смысл поведения людей, прежде чем объяснять их «законом рациональности».

Тем не менее среди критических замечаний в отношении институционализма рационального выбора есть такие, на которые, на мой взгляд, невозможно дать ответ в рамках дедуктивно-номологической логики. Во-первых, большое подозрение вызывают «универсалистские претензии», свойственные теории рационального выбора. Как подчеркивают К. Грин и И. Шапиро, «одно дело – полагать, что политическому поведению свойствен закономерный характер, и совсем другое – что оно целиком подчиняется одним и тем же законам» [Грин, Шапиро, 1993, с. 70]. Правда, нельзя не заметить, что стремление свести самые разнообразные (по большому счету, все) социальные явления к одному общему, и в этом смысле «универсальному», закону рациональности – не столько вина институционализма рационального выбора, сколько неизбежный результат дедуктивно-номологической модели объяснения.

Другая серьезная проблема – невозможность объяснить сам феномен рациональности. Строго говоря, дедуктивно-номологическая модель объяснения выстроена так, что одни причинные объяснения – «законы» должны как бы «вкладываться» в другие. «Вопрос “почему?”, – пишут К. Гемпель и П. Оппенгейм, – может возникать также и в отношении общих законов… Таким образом, объяснение закономерности заключается в подведении ее под другую, более общую закономерность, под более общий закон» [Гемпель, 1998, с. 91]. Закон всемирного тяготения, например, как таковой объясняет множество эмпирических явлений, но не объясняет, почему же все-таки тела притягиваются друг к другу. Для объяснения этого должен быть открыт другой, видимо, более общий закон. Точно так же утверждение «люди ведут себя рационально» объясняет класс эмпирических явлений – поведение людей, однако оно не содержит объяснения «самого себя». И в скрытом виде сама по себе постановка этого вопроса означает, что люди не всегда ведут себя рационально, потому что, если следовать той же дедуктивной логике, для ответа на этот вопрос необходимо: а) сформулировать причину, «порождающую» феномен рациональности, и б) необходимые условия, при которых это «порождение» происходит. Следовательно, рациональность – не атрибут индивидов, а «возникает» вследствие неких причин и при наличии неких условий.

Наконец, в-третьих, дедуктивно-номологическая модель объяснения предполагает, что между социальными и естественными науками нет су-

1 По словам М. Вебера, «лишь такого рода статистические виды регулярности, которые соответствуют субъективно понятному смыслу социального действия, являются (в принятом здесь значении) типами понятного действия, т.е. “социологическими законо-

мерностями”» [Вебер, 1990, с. 612–613].

183