К вопросу о происхождении языка
Бурлак С.А.
Анотация
В статье на основе данных приматологии, археологии, палеоантропологии выдвигается гипотеза о том, какими свойствами могли обладать ранние этапы формирования языка.
Ключевые слова: происхождение языка, антропогенез.
Abstract
The author develops a hypothesis about the initial stages of proto-human language formation by using data from primatology, archeology and paleoanthropology.
Keywords: origin of language, anthropogenesis.
Гипотеза музиланга, которую отстаивает А.А. Казанков, красива, но чрезвычайно спорна. Настоящая статья содержит альтернативную и, на наш взгляд, лучше обоснованную концепцию глоттогенеза. Более развернуто она изложена в книге «Происхождение языка: факты, исследования, гипотезы» (Бурлак 2011).
Можно, конечно, отметить, что автор никак не использует данные археологов о находках украшений в израильской пещере Схул 100-тысячелетней давности (Vanhaeren et al. 2006), о культурах стилбей и ховисонспорт, процветавших на Юге Африки 85-70 тыс. лет назад и использовавших украшения, характерные для верхнего палеолита. Там же были найдены куски охры с насечками. По мнению археолога К. Хеншилвуда, высказанному на заседании Национального научного фонда в январе 2002 года, «эти находки показывают: использование охры в среднем каменном веке не ограничивалось утилитарными целями, и, возможно, смысл этих насечек передавался при помощи языка с полностью развитым синтаксисом» (цит. по: Бичакджан 2008). Да и данные генетики указывают на то, что первое разделение человеческой популяции (на предков бушменов и всех остальных) произошло более 100 тыс. лет назад (Green et al. 2010). Неужели все это были люди, не имевшие настоящего языка?
На самом деле приведенные факты не очень мешают гипотезе Казанкова. Действительно, при помощи геометрических орнаментов, бус, узоров на одежде, татуировок и т.д. можно передать смысл, но, как справедливо замечает Б. Бичакджан (2008: 69), таким образом обычно передается скорее общая идея, которую нередко трудно бывает выразить словами, так что орнаментальные артефакты ничего не говорят о том, насколько членораздельным был язык их изготовителей и обладал ли он синтаксисом. Кроме того, развитые культуры Южной Африки не имели продолжения: примерно 60 тыс. лет назад их сменяют среднепалеолитические индустрии без каких бы то ни было «свидетельств символизма» - следующие такие свидетельства появляются лишь 40-45 тыс. лет назад (Вишняцкий 2008: 52-53). Ближний Восток занимают неандертальцы - и так продолжается примерно до 40 тыс. лет назад (Вишняцкий 2010). Может быть, действительно существовал язык, который примерно в это время вытеснил все остальные языки Homo sapiens, каковы бы они ни были?
Согласно предположению Казанкова, музиланг уже обладал, подобно настоящему языку, «фонемным» членением, только место фонем занимали дискретные музыкальные тоны: тоника, большая («мажорная») терция, квинта и октава (оставим на совести автора следование именно европейскому мажорному трезвучию, а не, например, китайской пентатонике). Действительно, по комбинаторным возможностям такая система ничуть не хуже настоящего языка (так что едва ли он состоял примерно из сотни «нерасчленяемых музыкальных сигналов», как полагает Казанков) [1]. Это очень существенно, поскольку те свойства языка, которые составляют его отличие от коммуникативных систем других видов, связаны именно с его огромным, потенциально бесконечным словарным запасом. Представительный список таких свойств приводят в своей работе С. Пинкер и Р. Джакендофф (Pinker, Jackendoff 2005; Пинкер, Джакендофф 2008).
Так, фонемы любого языка организованы в фонологическую систему. Существуют признаки, противопоставляющие их друг другу, причем каждый такой признак характеризует не одну фонему, а целый ряд - в результате получается разбиение множества фонем на непересекающиеся классы при помощи сравнительно небольшого числа признаков. Не существует языка, в котором фонемный инвентарь был бы устроен хаотически; при этом ни у одного другого вида ничего подобного фонологической системе не найдено.
Слова в языке могут быть связаны друг с другом словообразовательными связями: например, ушастым можно назвать лишь того, кто обладает ушами размером больше ожидаемого, ушко - это маленькое ухо или нечто, ассоциирующееся с ухом, и т.д. Словообразовательные отношения (в любом языке, где они есть) образуют сети: так, например, русское слово ушастый входит, с одной стороны, в гнездо слов с тем же корнем, а с другой - в ряд слов с тем же суффиксом: глазастый, щекастый… Каждое из этих слов, в свою очередь, также соотносится со словами, имеющими такой же корень (глаз - глазок - глазеть…, щека - защечный - пощечина…). Кроме того, во всех языках между словами имеются разнообразные смысловые отношения: синонимические, антонимические, родовидовые, отношения «часть - целое» и т.д. Язык дает возможность говорящим не только описать те или иные элементы окружающего мира, но и выразить свое отношение к ним (ср. такие пары, как рус. шпион - разведчик, опаздывать - задерживаться, гибкость - беспринципность и т.п.), взглянуть на мир с разных точек зрения: в нем обязательно есть пары типа купить - продать, обладать - принадлежать. В языках (даже в жестовых языках глухонемых [Stokoe 1960: 51-52]) существуют разные стили речи: одни слова, конструкции, интонации, грамматические формы и т.п. уместно употреблять в разговоре с приятелями, другие - с уважаемыми представителями старшего поколения и т.п.
Далее, в значение слов «встроена» информация об их сочетаемости: одни слова требуют при себе других (например, нельзя сказать Вася - сын, надо обязательно указать, чьим сыном является Вася), другие - нет (например, сказать Вася - врач вполне можно), третьи же при себе определенных слов не допускают (например, нельзя вставить указание на принадлежность в предложение Вася - всадник). В любом языке (в том числе в жестовых языках глухонемых) существуют слова, единственное назначение которых состоит в указании на синтаксические связи в предложении (например, союз и); синтаксические отношения могут также выражаться специальными частями слов (например, окончаниями, как в русском языке). В словосочетаниях и предложениях слова следуют друг за другом в определенном порядке - он может быть «жестким» (т.е. обслуживающим синтаксис), как в английском языке, или «свободным» (т.е. служащим для выражения тонких смысловых различий), как в русском, но у него всегда есть правила. Например, в русском языке прилагательное в норме предшествует определяемому существительному, а определение в родительном падеже следует за ним, ср. добрый совет друга (прочие варианты допустимы, но ощущаются как вычурные). В других языках обычным может быть иной порядок слов, но языка, в котором никакого порядка не было бы вообще, не существует. Кроме того, в словосочетаниях и предложениях между словами имеются иерархические связи: одни слова являются зависимыми, а другие - главными (и тем самым могут, например, требовать от первых определенной грамматической формы), каждая такая пара может зависеть еще от какого-нибудь слова и т.д. Группа слов, которая целиком зависит от какого-либо слова, представляет собой синтаксическую составляющую. Эксперименты Т. Бевера и Дж. Фодора показали, что если человеку дать прослушать предложение, в середине которого на фоне речи слышится щелчок, и попросить, записывая это предложение, отметить позицию щелчка, то человек будет считать, что слышал щелчок не там, где он прозвучал на самом деле, а на границе составляющих (см.: Величковский 2006: 134).
Языки приспособлены для непрямых выражений - намеков, эвфемизмов, иносказаний. В них существуют правила раскрытия косвенных смыслов, в каждом - свои. Например, в русском языке вопрос, начинающийся с не могли бы Вы, осмысляется как деликатная просьба. Если убрать отрицание, высказывание станет ощущаться как менее вежливое. В английском же языке правило устроено ровно наоборот: высказывание без отрицания (Couldyou… - букв. «Вы могли бы…») является более вежливым, чем с отрицанием (Couldn'tyou…).
В языках непременно существуют средства выражения различий по цели высказывания: так, вопросительное предложение может отличаться от повествовательного интонацией, порядком слов, употреблением вспомогательных глаголов или особых частиц, для противопоставления разных типов побуждений могут использоваться разные формы глагола (ср., например, рус. Садитесь!, Сядьте! и Сидеть!).
Кроме всего прочего, в языках существуют средства организации коммуникативных единств, более длинных, чем предложение (см., например: Кибрик, Паршин 2001).
Рассмотрим такой обмен репликами:
А: Я хочу завязать синие бантики вместо красных!
В: Правильно, те по цвету не подходят.
Замена местоимения те на они сделала бы реплику В аномальной (полученный диалог вызывал бы приблизительно такие же ощущения, как, например, фраза с нарушением согласования типа один булка):
А: Я хочу завязать синие бантики вместо красных!
В: Правильно, они по цвету не подходят.
Слово они в данном случае отсылало бы к синим бантикам, и фраза получилась бы содержащей одновременно одобрение (правильно) и неодобрение (они… не подходят) действий А (с местоимением они правильно было бы сказать что-нибудь вроде Зачем? Они по цвету не подходят! или Они же по цвету не подходят!).
Свои средства поддержания связности есть и в монологах. В каждом языке существует свой набор правил организации предложений внутри текста, который целиком произносит (или пишет) один человек. Например, языки, в которых есть определенный и неопределенный артикли, могут требовать, чтобы объект, упоминаемый в первый раз, имел при себе неопределенный артикль, при следующих же упоминаниях тот же самый объект должен сопровождаться определенным артиклем. Существуют особые слова для обозначения того, что вводимое ими предложение является продолжением некоего предшествующего текста. Так, фраза И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто грамматически правильна только в том случае, если она следует за некоторым сообщением о том, что кто-то (по мнению говорящего) гораздо менее значим, чем Пушкин. Определенными правилами регулируется, когда, скажем, существительное можно заменить на местоимение (и на какое - если существует выбор), а когда нельзя. Рассмотрим пример: Вошла Аня. Она была в красивом синем платье и изящных лакированных туфельках. Сказать: Вошла она. Аня была в красивом синем платье… - нельзя, так как замене на местоимение подвергается обычно то, что уже упоминалось и тем самым (по предположению говорящего) актуализовано в сознании слушающего.
Отметим, что перечисленные здесь уникальные черты языка реализуемы только в коммуникативной системе, обладающей огромным, потенциально неограниченным количеством знаков, - но в такой системе они возникнут непременно: как показывают компьютерные модели (см., например: de Boer 2000; Hurford 2000; Kirby 2000), и фонология, и синтаксис автоматически появляются с увеличением количества знаков в системе - без этого она просто нежизнеспособна (тогда как в системе с небольшим количеством знаков эти характеристики просто не нужны).
Следовательно, если музиланг имел потенциально неограниченный словарный запас, можно ожидать, что он обладал теми свойствами, которые отличают язык от других коммуникативных систем. Как видим, гипотеза Казанкова, в сущности, не дает ответа на вопрос о происхождении языка, а лишь отодвигает его на одну ступень. Нам представляется более интересным обратиться к тому, что предшествовало появлению человеческого языка, независимо от того, на какой конкретно субстанции он был реализован.
Как показывают исследования коммуникации животных, более развитыми сигнальными системами обладают общественные виды - именно групповые животные в отличие от тех, кто ведет одиночный образ жизни, получают наибольшую выгоду от того, что одна особь (неважно, намеренно или невольно) предоставляет информацию другой. Жить в группе оказывается выгодным не только потому, что это дает возможность кооперироваться при поиске пищи и защите от хищников. Именно от качества группы зависит у таких видов и возможность нахождения оптимального полового партнера, и выживаемость потомства, и его «воспитание», которое позволит этому потомству в дальнейшем успешно выживать и размножаться. Как пишут М.Л. Бутовская и Л.А. Файнберг (1993: 10), «социальная среда для всех животных является своеобразной «оболочкой», которая окружает особей и видоизменяет, трансформирует воздействие на них со стороны физической среды». Тем самым «способность к поддержанию взаимоотношений с родственными или неродственными особями являет собой значительное адаптивное преимущество и представляет стратегию, направленную на усиление заботы о потомстве, повышающую вероятность выживания детенышей» (Там же: 127). И «чем сложнее и гибче социальная организация, тем бульшую роль она играет в защите особей данного социума» (Там же: 11). Группы, члены которых были бы ориентированы исключительно на выигрыш у сородичей в конкурентной борьбе и совершенно лишены способности иногда (пусть даже неосознанно) поступиться собственными интересами во благо коллектива, не могли бы иметь эволюционного будущего: из множества нацеленных на победу в конце концов останется только один - победитель. Но, оставшись один, он тем самым лишится адаптивных преимуществ, предоставляемых социальной средой. Поэтому естественный отбор поощряет, с одной стороны, умение особей идти на компромиссы, с другой - разнообразие особей, с тем чтобы каждая из них могла найти свое место в социальной структуре, уменьшая тем самым остроту конкурентной борьбы.