Если условия окружающей среды неблагоприятны для выживания (вследствие конкуренции с другими группами или высокого уровня активности хищников), отбор на способность к кооперации в группе (в том числе с неродственными особями) усиливается. Так, в одной из популяций шимпанзе в национальном парке Берега Слоновой Кости, соседствующей с крупной популяцией леопардов (самых опасных для шимпанзе хищников), в нескольких группах были зафиксированы случаи усыновления детенышей-сирот (Boesch et al. 2010). Исследователи отмечают, что усыновлять детеныша могут не только родственники или друзья погибшей матери, но и никак не связанные с ними члены группы (причем не только самки, но и самцы, хотя обычно самцы шимпанзе даже о своих собственных детенышах не слишком заботятся). Очевидно, группы, где достаточно часто появляются склонные к такому альтруизму особи, более эффективно воспроизводят свою численность: действительно, из 18 усыновленных детенышей выжило 10 (более половины), тогда как у сироты, лишенного какой бы то ни было заботы со стороны старших, шансы выжить близки к нулю.
Поскольку ни размеры тела, ни скорость передвижения не могли обеспечить гоминидам безопасность при одиночном образе жизни, особенно в открытых ландшафтах (а эволюция человека в сильнейшей степени связана с вытеснением лесов саваннами [см., например: deMenocal 2011]), резонно предположить, что наши предки могли выжить только в достаточно большой группе. Их репродуктивный успех зависел не столько от числа рождающихся детенышей, сколько от того, многие ли из них оказывались в состоянии дожить до взрослого возраста, с тем чтобы получить возможность произвести потомство.
Прямых свидетельств социальная система, как и коммуникативная, не оставляет, но можно воспользоваться некоторыми косвенными данными. По наблюдениям приматологов, «виды обезьян с наиболее гармоничным развитием показателей группового поведения, т.е. наличием баланса между дружелюбным и агрессивным поведением, - это виды, наименее специализированные в морфологическом и экологическом плане» (Бутовская, Файнберг 1993: 5), т.е. такие, чья анатомия не демонстрирует слишком сильных приспособлений к тому или иному питанию или образу жизни. «Важной общей чертой универсальных видов является сходство их социальной структуры (как правило, мультисамцовые группы)» (Бутовская, Файнберг 1993: 210). Другие варианты организации - парная семья (как у гиббонов), в которую входят самка, самец и их дети разного возраста, и гарем - группа, состоящая из одного самца и нескольких самок с их детенышами (как у горилл). При этом, как отмечают Бутовская и Файнберг, «мультисамцовый тип социальной организации является важным условием максимальной реализации интеллектуальных и психических способностей отдельных особей. Поэтому они не случайно характеризуются наиболее сложными и разнообразными социальными взаимоотношениями, развитой исследовательской и манипуляционной активностью по сравнению с видами, аналогичными по уровню филогенетического развития, но обладающими иным типом социальной организации. Мультисамцовый тип социальной организации… скорее… консервативный признак, который, однако, являясь оптимальным, присутствовал у всех предковых форм, предшествующих появлению гоминид. Универсальными были и основные виды взаимоотношений между особями в пределах этой мультисамцовой структуры…» (Там же). Поскольку все прямые предки человека (в отличие от представителей боковых ветвей нашего генеалогического древа) были как раз наименее специализированными в морфологическом и экологическом плане, можно предположить, что по крайней мере изначально основным типом их социальной организации была мультисамцовая группа. Предполагается, в частности, что такими группами жили Homo habilis (Зубов 2004).
Для сообществ гоминид была характерна забота о стариках и больных. Один из скелетов гоминид Дманиси (ранние Homo erectus, приблизительно 1,8 млн. лет назад) принадлежал женщине лет сорока (старухе по тогдашним меркам). У нее нет зубов, но при этом почти все зубные лунки заросли костным веществом - это означает, что она прожила еще несколько лет после того, как у нее выпали зубы и она лишилась возможности жевать. Как отмечает один из авторов находки Д. Лордкипанидзе, это неоспоримое свидетельство того, что о ней заботились соплеменники (Фишман 2005); интерпретация останков как женских принадлежит М.-А. де Люмле. В пещере Ля-Шапелль-о-Сен найден скелет пожилого (ему было около 45 лет) неандертальца со следами артрита, в пещере Шанидар - останки сорокалетнего неандертальца (экземпляр Шанидар 1) с множественными травмами: в частности, у него не было правой руки (которая была за много лет до смерти ампутирована выше локтя в результате травмы или намеренно), кости стопы были сломаны, но впоследствии успели зажить, а повреждение левой глазничной впадины говорит о том, что он, скорее всего, был слеп на левый глаз. Эти люди явно не могли ходить на охоту, но тем не менее прожили долгую жизнь - значит, о них, как и о старухе из Дманиси, заботились сородичи.
Общественная природа языка подтверждается и тем фактом, что социальная стимуляция играет очень важную роль при обучении языку. Было показано, что у детей-аутистов развитие языка происходит гораздо медленнее и с бульшими затруднениями, чем у тех, кто реагирует на социальные стимулы нормально (Deacon 1997: 273-275).
Когда у ходивших на двух ногах (еще как минимум со времен ардипитеков, см.: Lovejoy 2009) гоминид стал увеличиваться мозг, роль социальности сильно возросла, поскольку строение тазовых костей, необходимое для двуногого передвижения, накладывает значительные ограничения на размер головы рождающегося детеныша. Бутовская и Файнберг (1993: 200) полагают, что «уже 1,6 млн. лет назад… длительность беременности стала, по всей видимости, значительно короче общего срока, необходимого для развития мозга, чтобы размеры мозга новорожденного позволяли ему пройти через родовые пути». Рождение слабого, фактически недоношенного детеныша делало необходимым длительную заботу о нем не только матери, но и отца, и других особей. Соответственно успешно растить детенышей могли лишь те группы, которые были пронизаны прочными социальными связями и в которых был высок уровень внутригрупповой кооперации. В то же время рождение ребенка с маленьким мозгом дает возможность развивать отдельные мозговые структуры после рождения, что позволяет социальной среде принимать значительное участие в формировании мозга индивида (Aitchison 1996: 91; Davidson 2003: 140). Чем меньше мозг при рождении (по сравнению с тем, что будет во взрослом состоянии), тем выше роль социальной среды, соответственно тем больше может быть заложено в мозг после рождения. Мозг современного человека от рождения до взрослого состояния увеличивается более чем втрое; судя по недавним исследованиям, особенности и темпы роста мозга у Homo sapiens отличаются от того, что имело место у других гоминид, в частности у неандертальцев (Gunz etal. 2010).
Чем дольше сроки взросления, тем больше у индивида времени на сравнительно безопасные пробы и ошибки, соответственно появляется больше шансов для того, чтобы изобрести что-то новое, выучиться чему-то полезному. Развитие мозга и удлинение детства представляют собой процессы с положительной обратной связью: чем больше можно заложить в мозг после рождения, тем более богатую социальную среду может создать соответствующий вид, а чем богаче социальная среда, тем больше она может влиять на развитие мозга. «Удлинение сроков созревания и связанный с данным процессом рост общих размеров мозга» способствовали возрастанию «значения индивидуальных привязанностей и дружелюбных альянсов… Увеличение периода созревания и подросткового периода создало дополнительные условия для упрочения связей между родственниками и развития привязанностей между близкими по возрасту индивидами» (Бутовская, Файнберг 1993: 207); кроме того, «удлинение подросткового периода в эволюции гоминид вело к повышению роли товарищеских отношений между взрослыми членами группы, способствовало развитию альтруизма и взаимопомощи не только между родственниками, но и между неродственными особями-друзьями. Увеличение же размеров мозга и прямо связанное с ним развитие памяти позволили расширить круг друзей и знакомых» (там же). Все эти закономерности наблюдаются и у других приматов, но в гоминидной линии они, судя по всему, получили значительное развитие: если ранние гоминиды по этому показателю были сравнимы с шимпанзе (например, мозг сахелантропа имел объем 320-380 см3, ардипитека - 300-350 см3, австралопитека афарского - 380-450 см3; ср. 350-550 см3 у шимпанзе), то уже у Homo habilis мозг был объемом 500-800 см3 (в среднем 650 см3) (Дробышевский 2007: 99; Зубов 2004). Сильно увеличился мозг у архантропов - 900-1100 см3, еще более - у Homo heidelbergensis. У неандертальцев объем мозга достигал примерно 1400-1600 см3, что даже несколько превышает среднюю величину, характерную для современного человека (1350-1400 см3). А чем больше мозг, тем большее количество информации (в том числе коммуникативных сигналов) он позволяет хранить (Deacon 1997: 162-164).
Возникновение языка нередко связывают с орудийной деятельностью: существует мнение, что если у какого-то вида гоминид были орудия, значит, у них должен был иметься и язык, чтобы обучать новые поколения изготовлению орудий и обращению с ними. Но, как показывают наблюдения за обезьянами, язык для этого не нужен: шимпанзе, не имеющие языка, способны к передаче опыта орудийной деятельности, причем не только путем подражания, но и путем направленного обучения детенышей взрослыми особями (Boesch 1991; 1993; Boesch, Boesch-Achermann 2000).
Для проблемы происхождения языка анализ орудийной деятельности гоминид интересен во многом еще и потому, что изготовление орудий связано с социальностью. И дело даже не в том, что «главным фактором возникновения языка было коллективное употребление орудий» (Козинцев 2004), хотя это, возможно, тоже имело значение. Не менее значимо, вероятно, и другое: чтобы делать орудия, необходимы, во-первых, время, которое вместо этого могло бы быть потрачено на поиски пищи, выяснение иерархических отношений и т.п., во-вторых, сосредоточенность на этом процессе. Таким образом, делать орудия может только тот, кто уверен, что с ним в случае надобности поделятся пищей, его предупредят об опасности, сородичи не станут за его спиной претендовать на его самку или место в иерархии и т.д. Столь доверительные отношения могут существовать лишь при наличии развитой коммуникативной системы - она нужна не только для того, чтобы напрямую «договариваться» друг с другом, но и для того, чтобы более эффективно пресекать попытки нарушения общественных норм поведения.
С эволюцией гоминид их орудия становились все более совершенными и все более затратными в изготовлении: если олдовайский чоппер можно сделать примерно за 10 ударов, то для ашельского нужно уже 60, а для изготовления верхнепалеолитических орудий необходимо сделать более двух сотен ударов, разделенных на 10-11 различных операций. Следовательно, доверие в сообществах наших предков росло - и это, на мой взгляд, является весомым свидетельством поступательного развития коммуникативной системы. Кроме того, традиция изготовления орудий «на будущее» едва ли может возникнуть в сообществе с жесткой иерархией (наподобие сообщества шимпанзе): особи-доминанты склонны присваивать себе плоды трудов подчиненных особей. Шимпанзе, например, обычно не оставляют свои молотки для раскалывания орехов (равно как и сами орехи) около наковальни, поскольку знают, что сородичи, скорее всего, утащат их (Резникова 2005: 293).
Все это говорит о том, что для ранних гоминид более вероятно сообщество с развитыми дружескими связями. В таком сообществе требования к коммуникативной системе повышаются, поскольку для дружбы необходима более тонкая нюансировка отношений, чем для простого доминирования.
Существенно также, что орудия увеличивают вооруженность особей и их опасность друг для друга в случае конфликта, поэтому использование орудий должно увеличивать отбор на умение «договариваться», т.е., используя коммуникативные возможности, не доводить дело до серьезных столкновений (Бутовская, Файнберг 1993: 193).
Как показали недавние исследования, на путь «общественного договора» вступили еще ардипитеки (Lovejoy 2009). У самцов этого вида клыки не крупнее, чем у самок, а значит, они взаимодействовали друг с другом менее агрессивно, чем, например, современные шимпанзе (у их самцов клыки значительно большего размера), т.е. имели какие-то иные способы решения социальных проблем. Далее в линии, ведущей к человеку, клыки уменьшаются еще более - возможно, это свидетельствует о дальнейшем развитии механизмов, позволяющих уменьшить уровень внутривидовой агрессии, в том числе, вероятно, и коммуникационных.
Развитие орудий, скорее всего, было связано положительной обратной связью с развитием мозга: более совершенные и разнообразные орудия можно было сделать, обладая более развитым мозгом, накопление же опыта обращения с ними развивало мозг - а попутно, вероятно, и коммуникативную систему. Сначала развитие происходило у каждой особи индивидуально, но потом способность накапливать опыт и широко использовать коммуникацию стала поддерживаться отбором и закрепляться генетически.
Такой механизм эволюции носит название «эффекта Болдуина» (Baldwin 1896): если в арсенале вида имеется та или иная полезная поведенческая модель (которой особи учатся индивидуально в течение жизни), естественный отбор начинает благоприятствовать тем особям, чьи гены не только не препятствуют полезному поведению, но прямо ему способствуют, причем вовсе не обязательно превращать это поведение в инстинкт - достаточно просто уметь (быть генетически предрасположенным) быстро и надежно ему обучаться (Dennett 1995: 77-80). Подчеркнем, что, когда в регуляции развития особи достаточно большое участие принимает внешняя среда, генетически передается не само сложное поведение (в частности, коммуникативное), а предрасположенность к нему (Северцов 1922: 1-5), к тем или иным реакциям индивида на явления окружающей действительности, т.е. в конечном счете к тому, чтобы некоторые связи между нейронами устанавливались быстрее и были более прочными, чем другие (ср.: Calvin, Bickerton 2000: 182). Когда преимущества, которые дает то или иное поведение, достаточно серьезны, отбор благоприятствует тем популяциям, где особи, способные к нему, появляются чаще.
Чем больше факторов внешней среды, которые невозможно предсказать настолько задолго, чтобы успеть генетически закрепить реакции на них, тем более востребованным становится поведенческое приспособление. В новых экологических нишах, которые осваивали наши далекие предки, способность быстро формировать новые поведенческие программы и передавать их соплеменникам была жизненно важна. С развитием производства орудий количество доступных поведенческих программ все более возрастало, соответственно все сложнее было не только эффективно передавать сородичам эти программы, но даже просто ориентироваться в них, разбираться, когда какую осуществлять. Первую из задач еще можно было решить средствами старой, довербальной, коммуникативной системы - действительно, когда один человек обучает другого манипуляциям с некоторым предметом (от вырезания кораблика из коры до завязывания шнурков), он использует минимум слов и минимум грамматики, дело обычно ограничивается репликами типа: Смотри!; Делай, как я!; Это - вот сюда; Здесь чуть-чуть вот так - и т.п.