Кавказский мотив в "Записках из мертвого дома" Ф.М. Достоевского: сквозь призму полемики с М.Ю. Лермонтовым
Ми Сюйян
Институт русской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук
Аннотация
Статья посвящена кавказскому мотиву в "Записках из Мертвого дома" Ф.М. Достоевского. В ходе анализа отмечены его интертекстуальные связи с романом Лермонтова "Герой нашего времени" и выяснены многоплановые задачи скрытой полемики с ним: преодоление руссоистской антитезы "природа - цивилизация" и культа романтической страстной любви. В статье также рассмотрена дальнейшая перекличка данного мотива с публицистикой Достоевского 1860-х гг., показано его эмблематическое значение для писателя. Этот мотив стал в ней своеобразным знаком первого шага к сближению аристократии с народом и, следовательно, к осуществлению почвеннической идеи Достоевского.
Ключевые слова: Достоевский, Кавказ, Лермонтов, романтизм, Руссо, почвенничество кавказский роман лермонтов
THE CAUCASIAN MOTIF IN FYODOR DOSTOYEVSKY'S "HOUSE OF THE DEAD": IN THE LIGHT OF THE POLEMIC WITH LERMONTOV
Mi Xuyang
Institute of Russian Literature (the Pushkin House), Russian Academy of Sciences
This article is devoted to the Caucasian motif in Fyodor Dostoyevsky's "House of the Dead". This analysis notes its intertextual connection with Lermontov's novel "A Hero of Our Time" and clarifies the multifaceted tasks of the hidden polemic with him: overcoming Rousseauian antithesis of"nature - civilization" and the cult of romantic passionate love. This article also discusses the further echo of this motif in Dostoevsky's essays of the 1860s, shows its emblematic value for the writer. This motif has become a distinctive sign of the first step towards the convergence of the aristocracy and thecommon people, and therefore, towards the implementation of Dostoevsky's ideas of Pochvennichestvo.
Key words: Dostoevsky, Caucasus, Lermontov, romanticism, Rousseau, Pochvennichestvo
Введение
Творчество М.Ю. Лермонтова имеет для Ф.М. Достоевского грандиозное значение. Имя поэта встречается у писателя на протяжении всей творческой жизни. Высказывались мнения, что для Достоевского значение Лермонтова даже больше, чем значение Гоголя [1. С. 79; 2. С. 639]. Однако отношение к личности и творчеству Лермонтова у Достоевского, наверное, еще более сложное и неоднозначное. В.Б. Шкловский отметил, что для Достоевского существует "по меньшей мере, два Лермонтова", первый - истинный и гениальный, а второй - капризный и смешной [3. Т. 2. С. 25].
С одной стороны, творчество Достоевского изобилует художественными элементами, наследованными у Лермонтова. Цитаты из стихотворений поэта можно найти почти во всех произведениях писателя [1], и воспоминания современников также свидетельствуют о его искреннем восхищении гением Лермонтова-поэта [5. Т. 2. С. 182--185; 6. С. 470--471]. Косвенное влияние поэта на Достоевского также отмечалось неоднократно. Как сообщает В.Я. Кирпотин, в письме Достоевского к брату Михаилу Михайловичу от 19 июля 1840 г., написанном вскоре после выхода из печати "Героя нашего времени", уже содержится отголосок только что прочитанного им романа: "могучая сила лермонтовского отрицания накладывает глубокую печать на формирующееся миросозерцание Достоевского" [7. С. 98--99]. В подпольном парадоксалисте, Раскольникове, Ставрогине, Версилове, Иване Карамазове и прочих героях Достоевского исследователи видят наследников лермонтовских Печорина, Арбенина и Демона. У обоих писателей встречаются общие темы, мотивы, творческие тенденции и приемы [8. С. 4; 9. С. 143-144; 10. С. 386-391; 11. С. 152-156; 12. С. 64-65]. Совмещение непримиримых психологических антитез, свойственное творчеству Лермонтова, стало "прототипом вечной борьбы в сердце и творчестве Достоевского" [1. С. 80]. Г.М. Фридлендер полагает, что путь Лермонтова от "Княгини Лиговской" к "Герою нашего времени" был, в сущности, путем от бахтинского "монологического" романа к "полифоническому" роману, творцом которого, как известно, М.М. Бахтин считал Достоевского [13. С. 45]. И.С. Чистова отметила, что сочетание бытовой сценки "физиологического" характера и фантастического, "невероятного" сюжета в лермонтовском "Штоссе" повлияло на ход развития творчества Достоевского и стало своего рода основанием его "Двойника" и "Хозяйки" [14. С. 116-122].
С другой стороны, творчество и личность Лермонтова получили у Достоевского полемические переосмысления и пародийные снижения. Лермонтовский тип "мечтателя" трансформируется в антигероев "подполья" Достоевского, гордый "Демон" и его высокий байронический эгоцентризм превращаются в мелких "бесов" и их пошлый индивидуализм [12. С. 64-67; 11. С. 146, 152; 9. С. 143-144]. И, как убедительно показала И.А. Беляева, скрытую полемику с Лермонтовым писатель вел уже в прозе 1840-х гг. [16]. Кроме того, в публицистике 1860-х и в "Дневнике писателя" Достоевский неоднократно подвергал анализу творчество и личность поэта и его роль в истории русской литературы. Писатель не раз отождествлял судьбу поэта и его героев, и его интерпретация иногда приобретает памфлетные черты [12. С. 69; 9. С. 144; 2. С. 639]. В.А. Туниманов объяснил такую творческую тенденцию писателя "нежеланием... признать личную для себя значимость лермонтовских романтически-индивидуалистических идей, остро изживаемых Достоевским в процессе собственного духовного самоопределения" [9. С. 144]. С.В. Белов подчеркнул, что понять высказывания Достоевского против Лермонтова можно лишь в связи с его общей теорией "почвенничества" [15. С. 131].
Однако, как мы видим, в большинстве названных выше исследований рассматриваются в основном психологические и эстетические аспекты, а общественно-политические и идеологические остаются почти нетронутыми. Кроме того, внимание исследователей было сосредоточено в основном на поздних романах писателя и "Записках из подполья", а влияние поэта на "Записки из Мертвого дома" было почти упущено из вида. В данной статье мы пытаемся пойти как раз по этому направлению, а именно: выявить не только зависимость кавказского мотива в "Записках из Мертвого дома" Достоевского от "Героя нашего времени" Лермонтова, но и скрытую полемичность в тексте первого по отношению к последнему, показать сходство и отличия в трактовке Достоевским и Лермонтовым соотношения между "цивилизацией" и "дикостью".
Обсуждение
Кавказский мотив в "Записках из Мертвого дома"
Перекличка с лермонтовским романом проявляется почти сразу после поступления Горянчикова в Мертвый дом, при встрече его с Акимом Акимычем. В.Б. Шкловский отметил ряд структурных, жанровых и стилистических признаков, сближающих "Записки..." Достоевского с "Героем нашего времени", и среди них было указано сходство Акима Акимыча с Максимом Максимычем из романа Лермонтова [17. С. 99-100]. Исследователь с полным основанием назвал первого "отдаленным родственником" второго. Сходство между ними обнаруживается не только в их "именовании" (по имени и по-панибратски усеченному отчеству), но и в их характерах: оба они простодушные, смиренные, но оба отмечены "аккуратной скукой" и относятся к типу "идеального службиста, любящего службу" [17. С. 104-105].
Вопреки В.Б. Шкловскому, Б.С. Виноградов и В.А. Туниманов настаивали на категорическом различии между двумя образами. Во-первых, в отличие от "недоброжелательного и саркастического" тонов, в которых Горянчиков изображает Акима Акимыча, "Максим Максимыч у Лермонтова дан с симпатией". Во-вторых, между ними лежит "огромная человеческая дистанция", поскольку в Акиме Аки- мыче исследователи видели "гротескную фигуру", "образец крайнего отупения, омертвения всех человеческих "даров", последней ступени равнодушия" и ""порядочного" человека в смысле фанатично-безукоризненного служения николаевскому порядку" [18. С. 137-139]. Однако эти сильно преувеличенные характеристики, отмеченные идеологическими предрассудками эпохи, в целом не перекрывают общность двух героев, тем более что, как указал Шкловский, такие "службистские" признаки присущи также и Максиму Максимычу [3]. Попытка противопоставить пренебрежение со стороны Горянчикова симпатии и сочувствию повествователя в "Герое нашего времени" также оказывается напрасной, так как в качестве "внутреннего" рассказчика Горянчикова следует соотнести не с лермонтовским повествователем, а с Печориным [4]. Что касается отношения Печорина к Максиму Максимычу, то мы знаем, что первый относится к последнему также довольно холодно и даже пренебрежительно.
У Достоевского при изображении героев в этом художественном произведении стоит отметить еще и нарочитые отклонения от действительности. Подобные тенденции обычно рассматривают как проявления автоцензуры [5], однако многие из подобных случаев предоставляют нам возможность еще и наблюдать творческую лабораторию писателя, т.е. увидеть то, как он превращает документальные факты в художественный текст. В случаях, связанных с кавказским мотивом "Записок...", можно не раз заметить, что это происходит не без участия реминисценций из лермонтовского романа. Об этом свидетельствует уже само имя Акима Акимыча, действительного прототипа которого зовут совсем по-другому: Ефим Белых [21. Т. 1. С. 88-89].
Не менее показательны противоречивые версии его преступления. П.К. Мартьянов в своих воспоминаниях предлагает нам такую: "На станицу эту [станицу, которой заведовал Е. Белых - М.С.] никто не нападал и ее не зажигал, но из-под стен ее горцы угнали выпущенный казаками на пастьбу скот. Произведя под рукой дознание и узнав, что это сделали мирные горцы, жившие по соседству, он зазвал семь человек из числа наиболее влиятельных среди этих горцев лиц к себе в гости и не расстрелял, а повесил их на гласисе укрепления" [5. Т. 1. С. 338]. Однако архивные сведения показывают, что Достоевский в самом деле излагает эту историю ближе к действительности, чем Мартьянов [21. Т 1. С. 88]. Любопытно, откуда узнал Мартьянов эту неверную версию? Сам он отметил, что она изложена им "по его [Ефима Белых - М.С.] рассказу "морячкам" [разжалованным петербургским гардемаринам, прибывшим на службу в Омск - М.С.], но трудно представить, чтобы этот благонамеренный, простодушный человек мог так колоритно солгать и чуть ли не сочинить целую новеллу о своем преступлении. Учитывая, что достоверность воспоминаний Мартьянова вообще подвергается сомнению (ведь своего героя он даже назвал несколько иначе, а именно: Беловым) [20. С. 342--344], вполне возможно, что насчет подлинного источника рассказа он также ошибся. Тогда вполне можно выдвинуть предположение, что эту мнимую историю о жизни Е. Белых среди "морячков", с которыми писатель достаточно часто общался в остроге, распространял сам Достоевский. Может быть, он рассказал ее просто как анекдот или шутку из жизни человека, к которому он относился с пренебрежением, а кто-то из "морячков", а там и сам Мартьянов воспринял ее всерьез. Стоит отметить, что в этом мнимом жизнеописании Акима Акимыча также присутствует реминисценция из лермонтовского романа: все события произошли после того, как "мирные горцы" "угнали выпущенный казаками на пастьбу скот", а ведь угон скота - один из ключевых моментов взаимодействия русских и горцев в романе Лермонтова. Вспомним, что сын мирного князя Азамат под подстрекательством Печорина украл "лучшего козла из отцовского стада", что Казбич регулярно приводил в крепость сомнительных баранов и "продавал дешево"; и даже поворотный пункт сюжета - угон Азаматом коня Казбича - произошел тогда, когда последний "однажды пригнал десяток баранов на продажу" [22. С. 190, 191, 196].
Если мы сравним описание кавказских героев в "Записках из Мертвого дома" и в "Герое нашего времени", то обнаружим, что сходство в изображении кавказцев между двумя произведениями отнюдь не является случайным совпадением.
Не без причины был подчеркнут тот факт, что скот был угнан именно "мирными" горцами, так как едва ли не самой важной характеристикой горцев в обоих произведениях является их отношение к России, т.е. вопрос о том, "мирные" они или нет. И.П. Смирнов наделил данную категорию особым значением: быть "мирным" значит принадлежать "к "своим" и к "чужим" одновременно". Кавказский князь в книге Достоевского перестал быть "мирным", потому что сходство с "чужим" стало для него невыносимым. Его поведение разрушило аналогию и спровоцировало Акима Акимыча на преступление против самого себя, а аннулирование аналогии, по мнению исследователя, является общей криминальной логикой почти всех преступлений в "Записках..." [23. С. 83].
В самом деле, преданность любых горцев в глазах обоих рассказчиков оказывается весьма сомнительной. В "Герое..." сын мирного князя Азамат недоволен тем, что его отец "боится русских", а Казбич, который "был не то чтобы мирной, не то чтобы не мирной", после угона коня зарезал того мирного князя и "пристал к какой-нибудь шайке абреков" [22. С. 193, 191, 197]. В "Записках." "соседний мирной князь" был причастен к зажиганию крепости Акима Акимыча, а лезгин Нурра "был мирной, но постоянно уезжал потихоньку к немирным горцам и оттуда вместе с ними делал набеги на русских" [20. С. 55, 28]. Здесь мы снова видим отклонение художественного текста от действительности, потому что вероятный прототип Нурры - Нурра Шахсурла-оглы был осужден на самом деле не за участие в набегах на русских и переход от мирных к не мирным, а просто за воровство и грабеж [20. С. 348]. Таким образом, миф о неверном мирном горце оказывается художественной выдумкой Достоевского, а его источником, вероятно, служит именно роман Лермонтова.
Сходство присутствует не только в деталях, но и касается общей установки этих героев-кавказцев. В обоих произведениях существует "мягкий", наивный тип - это Азамат и Алей. Оба очень любят свою сестру: когда Алей хвастается перед Горянчиковым, что "по всему Дагестану нет лучше" его сестры [20. С. 57], то это напоминает нам аналогичное высказывание Азамата о своей сестре Бэле: "Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом - чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха" [22. С. 194]. Тем временем присутствует в обоих произведениях и "львиный", "богатырский" тип - Казбич и Нурра, которые, как мы уже упомянули, проявляют сомнительную преданность России.
При изображении героев-кавказцев Достоевский иногда даже повторял этнографические и лингвистические ошибки Лермонтова. Так, оба они подчеркивают дагестанское происхождение своих черкесских героев, однако в Дагестане черкесы на самом деле не живут. В обоих произведениях упоминается, что эти кавказцы говорят "по-татарски", то есть на языке тюркской семьи по современной классификации языков, причем в них даже были воспроизведены несколько таких "татарских" слов, причем наборы этих слов у них похожи друг на друга. Однако родные языки всех этих горцев (черкесов, кабардинцев и чеченцев у Лермонтова, черкесов и лезгинов у Достоевского) не принадлежат к тюркской семье, то есть они не должны быть носителями "татарского" языка [6]. Правда, было бы чрезмерной вольностью сделать вывод о том, что Достоевский будто бы выучился этим "татарским" словам исключительно у Лермонтова, но сходство в выборе и структуре их передачи и в перепутывании этнографических знаний свидетельствует о том, что это больше, чем просто совпадение.
Однако эти интертекстуальные связи не отменяют глубоких разногласий между двумя авторами. В "Записках..." Алей показался рассказчику "чрезвычайно умным мальчиком, чрезвычайно скромным и деликатным и даже много уже рассуждавшим"; у него "прекрасное, открытое, умное и в то же время добродушнонаивное лицо". Нурра же "добрый и наивный": он "с негодованием смотрел на гадость и грязь арестантской жизни и возмущался до ярости всяким воровством, мошенничеством, пьянством и вообще всем, что было нечестно". Аналогичным образом "чей-нибудь скверный, цинический, грязный или несправедливый, насильный поступок в остроге зажигал огонь негодования" в глазах Алея [20. С. 55-- 57]. Все это намекает на их принадлежность к одному из важнейших архетипов европейской литературы - "благородному дикарю". Но такая "благородность" только в незначительной степени характерна для лермонтовских горцев, которые, несмотря на свои простодушие и наивность, не в силах подавить свои страсти. В результате под подстрекательством представителя цивилизации - Печорина они совершили обман, воровство, похищение, бегство и, в конце концов, убийство. Больше чем на "благородных дикарей", они похожи на их дряхлых потомков [7].
Руссоизм и его варианты в творческом преломлении Достоевского
Тип "благородного дикаря" стал пользоваться широкой популярностью в европейской (в том числе и русской) литературе благодаря распространению руссоизма, одним из ключевых тезисов которого является противопоставление естественного и неестественного, обычно отожествляющегося с цивилизацией. Достоевский жил в эпоху, когда руссоизм в русской культуре давно перестал быть "живым общественным течением" [26. С. 598], однако убеждение о преимуществе естественного перед цивилизацией проявляется также, например, в литературе русского сентиментализма и романтизма, во французских социальных романах и утопическом социализме. Все эти источники имели грандиозное влияние на молодого Достоевского, и, наверное, понятие о руссоизме у него формировалось главным образом под влиянием этих косвенных источников, а не непосредственно самого Руссо.