Во всех этих источниках идеи руссоизма не просто отражаются, но и получают своеобразное преломление. Например, в философии утопических социалистов руссоизм преобразован в двух отношениях. Во-первых, в их учении о будущем "золотом веке" ретроспективный, ностальгический аспект руссоизма оказался вывернут наизнанку. Эпиграф к одному сочинению А. Сен-Симона гласит: "Золотой век, который слепое предание относило до сих пор к прошлому, находится впереди нас" [27. Т. 2. С. 273]. Во-вторых, именно под влиянием утопического социализма в творчестве многих писателей происходит движение от образа "естественного человека" к изображению "человека из народа", "человека из людей" [8]: если первый из них, согласно Д.Е. Максимову, был раскрыт "с моральной и эстетической, "декоративной" стороны, иногда идиллически или с подчеркиванием национальной экзотики", то второму более свойственна социально-бытовая определенность [28. С. 115]. Стоит упомянуть в этом отношении и особую роль творчества Жорж Санд, которым молодой писатель восхищался. В письме брату от 8 октября 1845 г. он пишет: "Прочти "Теверино"... Ничего подобного не было еще в нашем столетии. Вот люди, первообразы" [4. Т. 281. С. 114]. Э.М. Жилякова справедливо отметила, что этот роман дорог ему именно тем, что мечта о "золотом веке" в нем связывается с "возрождением естественности, которая жива в отношениях простых людей" [29. С. 192]. Когда Достоевский начал свою литературную деятельность, тип "естественных людей" был уж полностью заменен типом "простых людей", и таким образом, как представители "устаревшего" литературного типа, Алей и Нурра стали уникальным явлением в творчестве писателя.
Однако, несмотря на сложность движения идей и опосредованный характер воздействия Руссо на Достоевского, писатель четко осознавал влияние учения "женевского гражданина". В своей пушкинской речи он дал Алеко ироническую характеристику: "У него лишь тоска по природе, жалоба на светское общество, мировые стремления, плач о потерянной где-то и кем-то правде, которую он никак отыскать не может. Тут есть немножко Жан-Жака Руссо" [4. Т. 26. С. 138]. Если здесь он отметил руссоистское начало в литературе романтизма, то в письме Н.Н. Страхову от 18 мая 1871 г. он увидел его отражение в утопическом социализме и в социальных движениях XIX века. Причем для него важны не социально-политические аспекты учения Руссо, которые кажутся более близкими к делу, а именно гипотеза Руссо об утраченном "золотом веке": "Во весь XIX век это движение или мечтает о рае на земле (начиная с фаланстеры), или... выказывает унизительное бессилие сказать хоть что-нибудь положительное. В сущности, все тот же Руссо и мечта пересоздать вновь мир разумом и опытом (позитивизм). Желание чего-нибудь не есть достижение. Они желают счастья человека и остаются при определениях слова "счастье" Руссо, то есть на фантазии, не оправданной даже опытом" [4. Т. 29. С. 214].
В русской литературе до Достоевского идеи руссоизма получили немало преломлений. В пушкинских "Кавказском пленнике" и "Цыганах" руссоистская антитеза очевидна: с одной стороны, это вольность, мужественность, простота и поэтичность жизни дикарей, а с другой - суета цивилизации, которая заставляет ее представителей бежать от нее. Однако вопреки Руссо Пушкин в своих поэмах показывает, что у дикарей страсти тоже существуют и их герои гибнут именно из-за своих страстей. Но Пушкин зрелого периода шагнул дальше. Автору "Путешествия в Арзрум" казалось, что "Кавказский пленник" - "все это слабо, молодо, нелепо", хотя "многое угадано и выражено верно" [30. Т. 8. С. 451]. Мысли и мечты "учеников Дидро и Руссо" кажутся ему детскими и несбыточными [30. Т. 12. С. 31]. В своей рецензии на "Записки Джона Теннера" поэт называет "легкомысленность, невоздержанность, лукавство и жестокость" "главными пороками диких американцев". Несмотря на резкое обвинение цивилизации в деградации аборигенов и полное сочувствие жизни индейцев, вывод Пушкина о их судьбе весьма суров: "дикость должна исчезнуть при приближении цивилизации. Таков неизбежный закон" [30. Т. 8. С. 116, 104].
Л.И. Вольперт отметила, что в рамках учения Руссо именно коллизия "природа - цивилизация" была наиболее близка Лермонтову, однако в свете последующего исторического опыта эта антиномия казалась ему уже наивной [31. С. 57--58]. Стремление к природе и в то же время сознание невозможности полного возвращения и разрыва с цивилизацией, по мнению Т.А. Алпатовой, является истоком глубокого трагизма творчества Лермонтова [2. С. 778]. В этом признавался и сам Печорин: "Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой" [22. 210]. Максимов заключал свой анализ "Бэлы" следующим выводом: ". нет возможности преодолеть пропасть, разделяющую сознание человека, прошедшего через критический опыт, и сознание примитивное, "естественное", связанное с ранними стадиями человеческого развития" [28. С. 221]. Кроме того, "как и большинство романтиков", Лермонтов "потерял веру в гармоничную личность и счастливую жизнь "детей природы" и почти уже не пытался изображать их идиллически, "руссоистски"" [28. С. 116]. Подобная тенденция наиболее явно отражается именно в "Герое нашего времени", где кавказские герои утратили добродетели, свойственные горцам в ранних поэмах Лермонтова. В них остались только обман, лукавство и напрасные мщения друг другу.
Однако кроме разочарования в руссоизме, такое изменение обуславливается еще другими факторами. Во-первых, оно связано с движением жанра у Лермонтова от поэмы к прозе, так как одностороннее, идеализированное изображение "естественных людей", свойственное романтическим поэмам, уже не годится для нового прозаического жанра. Во-вторых, в нем отражается мнение поэта о взаимосвязи между "дикостью" и "цивилизацией". Если в пушкинских поэмах страсти и цивилизация привели только к физической гибели отдельных героев, то в романе Лермонтова их содействие помимо этого принесло еще и моральное падение дикарей. С другой стороны, цивилизация тоже подверглась деградации: Печорин умел похитить Бэлу как настоящий горец или "взвизгнул не хуже любого чеченца", а убийство Казбичем старого князя не вызвало возмущения и даже удивления у Максима Максимовича: "Конечно, по-ихнему... он был совершенно прав" [22. С. 211, 201]. В результате дикость и цивилизация были ассимилированы друг другом, причем в неблагоприятную для обеих сторону, что безусловно противоречит первоначальному представлению руссоизма о преимуществе "дикости" перед "цивилизацией".
Разумеется, эти примеры преобразования руссоизма должны были быть хорошо известны Достоевскому. Например, однажды он даже посоветовал своему казахскому приятелю Ч.Ч. Валиханову "написать нечто вроде своих "Записок" о степном быте... (например, вроде "Джона Теннера" в переводе Пушкина)" [4. Т. 28. С. 249]. Сам писатель уже в "Бедных людях" начал пересматривать существенный для "натуральной школы" принцип руссоизма о доброй природе человека. И еще до начала работы над "Записками из Мертвого дома", в романе "Село Степанчиково и его обитатели" он скрыто пародировал представление о доброй природе человека [32. С. 113--115]. Все это свидетельствует в пользу точки зрения Э.М. Жиляковой о том, что Достоевский тоже скептически относился к руссоистскому культу естественности, направленному против цивилизации [29. С. 235]. В данном контексте изображение Алея и Нурры в "Записках." стало весьма неожиданным, так как писатель не только воскресил устаревший тогда романтический литературный тип "естественного человека", но и подчеркнул его "благородство", давно уже утраченное в разнообразных переосмыслениях руссоизма.
Для Достоевского "воскресение благородства" отнюдь не означает приятия руссоизма, а служит поводом для полемики с Лермонтовым. Если в "Герое нашего времени" цивилизация в лице Печорина принесла горцам одни беды и несчастья, то их "потомки" в "Записках." встречаются с цивилизацией в лице Горянчикова, который научил Алея грамоте с помощью Евангелия. Уже в "Путешествии в Арзрум" Пушкин рассчитывал на Евангелие при укрощении черкесов [30. Т. 8. С. 463], а Горянчиков как будто бы воплощал пушкинское пожелание в жизнь. Результат такого опыта в художественном изображении Достоевского оказался достаточно удовлетворительным. Братья Алея "не знали, чем возблагодарить меня", а сам Алей даже признался своему просветителю, что "ты для меня столько сделал, столько сделал, что отец мой, мать мне бы столько не сделали: ты меня человеком сделал" [20. С. 59]. Молодой мусульманин неплохо справился даже с христианской теологией: "Иса святой пророк, Иса Божии слова говорил. Как хорошо!.. Прощай, люби, не обижай, и врагов люби. Ах, как хорошо он говорит!" [20. С. 58].
В академическом издании справедливо было отмечено, что здесь Достоевский приписывает Алею свое собственное знакомство с Евангелием [20. С. 415]. Однако слова Алея объясняются далеко не одним собственным религиозным сознанием писателя. Целостно понять их значение нельзя без учета предыдущих текстов о "естественных людях". Как указал Д.Е. Максимов, в основе романтических поэм с руссоистским оттенком всегда лежит любовный сюжет. Любовь стала узлом, соединяющим человека природы с человеком цивилизации. Тем не менее, такой любовный союз оказывается непрочным, и его разрыв всегда приносит трагедию [28. С. 119]. Лермонтову, например, не удалось избавиться от этой повествовательной парадигмы даже в "Бэле", которая так отличается от его предыдущих "кавказских" поэм в жанровом, стилевом и мировоззренческом аспектах. Таким образом, высказывание Алея в "Записках..." стало своего рода продолжением этой традиции и любовь опять стала узлом между естественным человеком и человеком из цивилизации. Но, как мы видим, здесь лежит уже не та страстная, непрочная и по сути трагическая любовь (гр. eros) лермонтовских текстов, а жертвенная, кроткая любовь (гр. agape), которую проповедует Евангелие.
Стало быть, научение черкеса грамоте с помощью "русского перевода Нового Завета" уже не только обусловлено жизнью в остроге, но и имеет глубокое символическое значение, что предвосхищает провозглашение Достоевским в последнем прижизненном номере "Дневника писателя" "миссии нашей цивилизаторской в Азии" [4. Т 27. С. 37]. Ведь "миссия" здесь одновременно есть и "миссионерство", и именно здесь лежит суть полемики Достоевского с Лермонтовым. Если исход Азамата воспринят Лермонтовым как фатальный конец дикости перед цивилизацией, то для Достоевского в нем отражается скорее дурное исполнение цивилизаторской миссии Печориным. Но Горянчиков правильно понял суть этой миссии, и, следовательно, с Алеем такая трагедия не может произойти, поскольку он уже "человеком сделан". И с помощью обновленной, христианской любви мир естественного человека теперь очень прочно соединен с миром цивилизации, чего Печорин с его романтической любовью не был в состоянии осуществить.
Кавказский мотив и идея всеобщего просвещения в публицистике Достоевского 1860-х гг.
Полемику Достоевского с Лермонтовым можно рассмотреть не только с точки зрения их отношений к руссоизму, но и в более широком аспекте. Речь идет об особенности "Записок." как "книги о народе" [33. С. 128] и об их связи с журнальной полемикой 1860-х годов, в которой постепенно формировалась "почвенническая" позиция писателя.
Как известно, хотя Достоевский планировал записывать свои впечатления еще в остроге, серьезная работа над "Записками из Мертвого дома" началась только в 1860 г. [20. С. 328--331]. Время их создания и публикации совпадает с тем периодом, когда в журналах и газетах развернулась полемика по ряду тем. Сам писатель тогда тоже занимался публицистической деятельностью и принимал активное участие в этой полемике, а народное просвещение и всеобщая грамотность стали двумя из самых существенных принципов, которые он неистово отстаивал. Статьи Достоевского свидетельствуют о его убежденности в неотложности разрешения проблемы всеобщей грамотности: "Распространение образования усиленное, скорейшее и во что бы то ни стало - вот главная задача нашего времени, первый шаг ко всякой деятельности" [4. Т 18. С. 37]. "Прежде чем хлопотать о немедленном образовании и обучении народа, нужно просто-запросто похлопотать сначала о быстрейшем распространении в нем грамотности и охоты к чтению" [4. Т. 19. С. 44]. "Нужно... распространить в народе грамотность... Прежде всего, нужно позаботиться об его умственном развитии" [4. Т. 20. С. 20].
Помимо этого, в первой и второй статьях "Книжность и грамотность" Достоевский исследует конкретные методологические проблемы обучения, и все это безусловно демонстрирует серьезность его отношения к народному образованию. Дело народного просвещения дорого писателю тем, что распространение грамотности и образования среди людей из народа, по его мнению, является первым шагом к сближению образованного слоя с народом, и, следовательно, к их согласию. Одна из основных идей "Записок." касается именно той "глубочайшей бездны", отделившей "благородных" от "простонародья" [20. С. 220], а "человек из природы" подобно Алею является составной частью категории "человек из народа", как мы уже отметили. Таким образом, эпизод об обучении грамоте Алея включает в себя ответ, хотя бы тихий, на громкий вопрос, который Достоевский неоднократно задает в этой книге.
В.А. Туниманов при разборе переклички между "Записками." и полемическими дискуссиями 1860-х гг. напоминает нам о риске поставить их в один ряд, так как "композиция произведения в основных чертах сложилась до этих дискуссий, коренным образом не повлиявших на логику развития художественной мысли Достоевского" [33. С. 128]. Однако в некоторых случаях он сначала реагирует в "Записках." на эти дискуссии в весьма сгущенной форме, а потом в публицистике развертывает мысль более полно. Например, уже в первой главе "Записок.", которая была опубликована 1 сентября 1860 г. (даже раньше создания журнала "Время"), писатель упомянул о высокой грамотности тюремного народа, и очень коротко изложил свои взгляды на данное явление: "Слышал я потом, кто-то стал выводить из подобных же данных, что грамотность губит народ. Это ошибка: тут совсем другие причины; хотя и нельзя не согласиться, что грамотность развивает в народе самонадеянность. Но ведь это вовсе не недостаток" [20. С. 13]. Туманное, сухое объяснение, смешанное с рядом отрывков описания каторжного быта, было бы очень трудно понять, если бы писатель потом в "Введении" к "Ряду статей о русской литературе" не дал многостраничного психологического анализа того же самого явления, чтобы отстоять свой просветительский принцип перед оппонентами [4. Т. 18. С. 62--66].
Наверное, такова была его стратегия участия в полемике в те годы - не сразу все сказать, а поэтапно. Именно таким образом Достоевский вначале в "Записках." только высказал свои наблюдения об остроге и поставил вопросы об отчуждении народа и аристократии, а потом в публицистике изложил все свои почвеннические идеи. И именно таким образом он сначала лишь включил в "Записки." небольшой эпизод об обучении грамоте, намекая на возможность преодоления той "глубочайшей бездны", а потом в журнальных статьях аргументировал необходимость всеобщего просвещения.