Но лиха беда начало. С этого момента горстка бюргеров принялась заботливо взращивать хиленький росток будущей свободы. Число фермеров помалу росло, и администрация колонии сочла целесообразным поощрять буров (что на голландском означает "фермер") к разведению скота, тем самым решив проблему снабжения судов Компании свежим мясом. Буры-скотоводы в поисках пастбищ тут же устремились за границы поселения. Компания легко предоставляла права на участок, располагавшийся во внутренних землях, численность скота быстро росла, и Де Каап всегда в избытке снабжался свежим мясом. Занятие скотоводством не требовало значительного капитала. Животные выменивались у готтентотов (обычно за спиртное), а сами буры оказались отличными пастухами. К тому же они всегда могли пополнить семейный бюджет за счет удачной охоты.
Чтобы почувствовать прелесть свободы от мелочной опеки каапской администрации, новоявленным фермарам потребовалось не так уж много времени. Но проникновение во внутренние районы страны сдерживала цепь вздымавшихся, словно гигантские бастионы, горных хребтов - прекрасных на вид, но пугающих своей неприступностью. За ними прятались земли, таившие в себе неведомые опасности, земли, населенные дикими племенами, с непривычным животным и растительным миром. Более доступные пастбища тянулись вдоль побережья, но, продвигаясь по ним, на севере скотоводы вскоре уткнулись в засушливые области, а на востоке в непроходимые лесные массивы [14, c. 60].
Буры быстро сообразили, что проблему новых пастбищ можно решить, лишь найдя проходы в горных грядах. Самые рисковые из них запрягли в огромные вагоны двойные упряжки волов и по долинам и ущельям (клоофам) устремились на штурм неприступных эскарпов. Тяжкий труд увенчался успехом, открыв перед белыми новый мир. Они взобрались на обширное внутреннее плато, которое, хотя и ограничивалось с запада пустыней Намаква, но многообещающе тянулось в северном направлении. Конечно, Малое Кару, как его теперь называют, отличалось скудной растительностью, редкими дождями, и большей частью не представляло особой ценности как пастбище, но кое-где заросли великолепных душистых трав в сочетании с малочисленностью обитателей превращали ее в скотоводческий рай. Редкие крохотные поселки готтентотов и бушменов не стали особой проблемой для белого человека, вторгшегося в эти земли. Представители местных туземных племен имели желтую кожу и разговаривали на занятном щелкающем языке, предполагавшем их общее происхождение. Но в то время как бушмены жили преимущественно охотой и собирательством, готтентоты стояли на более высокой ступени развития, владея большими стадами крупного и мелкого скота. Возможно благодаря лучшему питанию, они отличались более крепким сложением, чем охотники-бушмены.
Буры, поначалу не придававшие особого значения различиям между желтокожими, скоро усвоили, что готтентоты готовы с ними торговать и жить в относительном мире, в то время как бушмены нет. Изначально готтентоты вели кочевой образ жизни, постоянно переходя с места на место в поисках лучших пастбищ. Теперь же они селились вокруг лагерей белых фермеров, меняя свой скот на бусы, ружья, табак и бренди, обретая определенную безопасность в обмен на работу в качестве пастухов и домашней прислуги. Бушмены же не желали входить в контакт с белыми, предпочитая отступать в труднодоступные внутренние районы. Тем не менее, их присутствие ощущалось всегда, и большей частью как недоброжелательное, поскольку смышленый, прыткий бушмен не мог устоять перед искушением слегка пощипать стадо европейца. В целом отношения колонистов с готтентотами носили мирный характер, в то время как бушменам белые объявили войну на истребление [14, c. 64].
Прорыв европейцев во внутренние части южноафриканского субконтинента изменил не только психологию пастухов-голландцев, но и их внешность. Перед этими людьми, как нежданно обретенный величайший дар Господен, простерлась новая родина. Свобода и бескрайние пространства словно сбросили с бывших крестьян вериги духовной и физической закрепощенности. За первопроходцами в новые районы тянулось все больше и больше буров. Условия жизни здесь оказались настолько благоприятными, что юное сообщество колонистов пережило своеобразный популяционный взрыв, сформировав ядро новой нации. По своей обновленной сути буры превратились в таких же свободных кочевников, как бродившие по вельду готтентоты или стада антилоп. Трекинг - вечное движение - стал для них стилем жизни [14, c. 67].
"Вся Африка, - писал в 1699 году губернатор Капа, - не способна в достаточной мере дать пристанище трекбурам" [9, c. 294]. А еще годом позже в своем отчете Совету Семнадцати он с удовлетворением отмечал, что: "Кап обещает прирастать своими собственными людьми, которые, не зная другой родины, не станут отсюда уезжать" [9, c. 295].
К началу восемнадцатого столетия на удаленных фермах жили уже тысячи трекбуров. Некоторые из них каждую зиму мигрировали к побережью, где их скот наслаждался сочной травой. Но большая часть треккеров, решив, что старые пастбища истощились, или, путешествуя по окрестностям, найдя более привлекательные участки, просто уходила вглубь континента. Эти люди редко основательно оседали на земле. Чаще всего домом им служили вагоны, расставленные возле источника воды на "арендованном участке", регистрировавшемся у официальных лиц Компании. Фермы, как правило, имели "удобоуправляемый" для Африки размер в 6000 акров. Разметка производилась доступным и нехитрым способом - бур садился на лошадь и полчаса ехал в каждую сторону от вагона [1, c. 427].
Стиль жизни африканера и его характер рождены и взлелеяны землей и духом Южной Африки, бескрайними просторами, на которых хозяйничал бур, мягкими красками и очертаниями вельда, разбросанными тут и там столообразными холмами - копи, цепями дымчато-сизых гор, высящихся на горизонте. Африканер не придавал особого значения комфорту и еще меньше уделял внимания элегантности. Хижины, так называемые hartbees, что он возводил в краткий период оседлой жизни, на время позволяли его семье избавиться от тесноты вагона, но сами по себе были грубыми и непрочными. Обычно подобное убежище имело три комнаты, глинобитный пол, соломенную или тростниковую крышу. Такое строительное сооружение предоставляло кров всей большой семье. Двое или трое мужчин с женами ютились в одном доме, производя на свет кучу детей. Дом обставлялся самой простой мебелью: сиденья и кровати - не более чем деревянные рамы с натянутыми кожаными ремнями - riempies, покрытые грубыми матрасами и туземными накидками - карросами. Стульями на традиционной stoep (веранде) служили черепа быков. Кожа являлась наиболее доступным и универсальным из подручных материалов. Тенты, римы (riem - длинный ремень из сыромятной кожи, заменявший европейскую веревку), обувь и даже одежда изготавливались из этого практичного и наиболее доступного скотоводу продукта. На питание буры также не жаловались. Мясо всегда имелось в изобилии и служило основой большинства блюд, характерных для африканерской кухни, уходившей корнями в голландскую, немецкую и французскую традиции. Особый колорит пище придавало щедрое использование восточных пряностей, заимствованное у завезенных на Кап малайских рабов.
Ланч начинался в одиннадцать часов утра, а ужин в семь вечера, но в промежутке для любого прохожего всегда находилась чашечка кофе, а в случае необходимости и кровать. Хотя британские миссионеры постоянно ворчали, что характер и манеры буров "чересчур просты и приближаются к грубым", даже самые заклятые враги никогда не обвиняли треккеров в недостатке гостеприимства.
Мужчины-африканеры поражали иностранцев своим телосложением. "Буры, - писал один английский путешественник, - живущие на грубой мясной пище, чрезвычайно высоки ростом". Читая записки путешественников и миссионеров того времени, вновь и вновь встречаешь ссылки как на физическую силу и энергию этих бородатых гигантов, так и на достойную сожаления излишнюю тучность их жен.
Во внутренней части Африки большие семьи являлись правилом. Обыкновенно мужчина женился в возрасте 19 лет, а для женщины обычным делом было рождение 14-15 детей. К главе семьи относились почти с библейским почтением, а для сыновей не считалось зазорным после женитьбы оставаться под отцовской крышей.
Нельзя отрицать, что первые африканеры жили в настоящем интеллектуальном болоте, почти полностью изолированные от идей, будораживших Европу в течение всего "Века Разума". Многие треккеры не отличались грамотностью, но было бы ошибкой утверждать, что вопросы образования их не заботили. Конечно, из-за оторванности от мира часть буров не видела смысла обучать своих детей каким-либо иным языкам, кроме собственного разговорного taal, тем не менее, на многих фермах жили meesters из Европы, занимавшиеся обучением подрастающего поколения. Буры не испытывали недостатка в стимулах для умственного развития. Они достигли счастливого согласия с окружающей природой. Вельд был их миром, на каждом шагу демонстрировавшим неспешные чудеса сезонных перемен. Умение приспосабливаться к этим переменам, умение жить на гигантских безлюдных просторах развило и закрепило в поколениях треккеров уверенность в себе и своих силах. Потребность в общении с цивилизацией удовлетворялась ежегодной поездкой на Кап, все остальное давал вельд. По свидетельству современников "...эти фермеры живут без тревог, поскольку у них есть все, в чем они нуждаются, а их сыновья и рабы являются их каменщиками и кузнецами". Жизнь буров обладала покойным внутренним ритмом, реакция на все проблемы была неторопливой, а обсуждения долгими. Они медленно кружили вокруг вопроса, изучая его со всех сторон, но единожды приняв решение, следовали ему с непреклонной твердостью.
Страна, которую буры считали полученной в дар от Господа, как нельзя лучше подходила их характеру. Обычно люди или любят южноафриканский вельд, или избегают его. Треккеры любили вельд по-настоящему, вопреки всем вызовам, которые тот бросал их стойкости, и чувствовали себя счастливыми лишь на его просторах. Сегодня, читая воспоминания путешественников, проникавших во внутренние районы Южной Африки, человек часто завидует жизни этих скотоводов и может понять тоску по прошлому, присущую их потомкам.
Для отдыха и развлечения бур имел лучшую охоту в мире, причем охотничьи угодья начинались сразу за порогом его дома. "Изобилие", "чрезвычайно много", "кишит" и "неизмеримо" - подобные эпитеты, употребляли путешественники, описывая гигантские стада антилоп, бродившие по вельду два столетия тому. Кроме антилоп в качестве объекта охоты всегда имелись слоны, жирафы, страусы, а для любителей особо острых ощущений - львы и леопарды. Постепенно африканеры становились неплохими стрелками, а поскольку зачастую возможность пополнить боеприпасы возникала раз в году, им невольно приходилось думать об эффективности каждого выстрела. Из прочих бесхитростных удовольствий, доступных обитателям пограничья, когда они время от времени встречались со своими соседями на nagmaal (причастиях) или иных религиозных службах, можно упомянуть музыку, танцы, спортивные забавы, карты и обычную соседскую болтовню.
Но даже самая благополучная жизнь не может состоять из сплошных развлечений. Фермеры вели постоянную войну то с засухой, губившей пастбища, то с туземцами, пытавшимися угнать скот. Для разборок с последними треккеры время от времени собирали отряды добровольцев, получившие название commando. Эти отряды представляли собой своего рода легкую кавалерию, отлично приспособленную к действиям на обширных открытых пространствах. Коммандос (так называли себя члены коммандо) без проблем проводили вне дома, под открытым небом, по нескольку недель. В бою бур полагался лишь на свою лошадь и длинное как пика кремневое ружье - snaphaan, а единственным приемлемым стилем боя считал следующий: он направлял свою отлично выезженную лошадь прямо на врага, не спешиваясь стрелял в противника, затем быстро отъезжал для перезарядки ружья и вновь повторял атаку. Этот тактический прием, давно известный в Европе, зародился в вельде сам собой, имея в основе здравый смысл и представление о ценности жизни каждого соплеменника. Во всем цикле наиболее сложной процедурой выглядит перезарядка ружья. Буру требовалось отсыпать нужное количество пороха из пороховницы в ствол своего снапхаана, затолкнуть шомполом пыж, заложить свинцовую пулю размером с перепелиное яйцо, забить следующий пыж, удерживающий пулю, насыпать порох на полку, взвести ударный механизм и только после этого выстрелить. Невероятно, но коммандос, выполняя все эти процедуры на скаку, умудрялись производить пару выстрелов в минуту. Копья готтентотов и отравленные стрелы бушменов немного стоили в бою против таких грозных стрелков, конечно, если коммандос не оказывались настолько глупы или неосторожны, чтобы ввязаться в рукопашный бой. Дисциплина в коммандо была чрезвычайно слабой, если о ней можно говорить вообще. Более того, отсутствовал даже намек на субординацию, характерную для профессиональной армии. "У них есть командант отряда, - объясняет французский путешественник, - но за ним не признается право наказания, и коммандос подчиняются ему лишь в той степени, в какой полагают полученную команду адекватной ситуации". Африканеры приучали своих слуг сражаться радом с ними, и в случае необходимости могли выставить в поле довольно значительные силы.
В 1774 году упоминалось об "общем коммандо", насчитывавшем около сотни "христиан" и "полторы сотни полукровок и готтентотов", отправившихся в экспедицию против бушменов. Они убили около пятисот и взяли в плен двести пятьдесят человек, которым было суждено стать "слугами-подмастерьями" у фермеров.
Африканер, прежде всего, - глубоко религиозный человек. Рожденный кальвинистом, он следовал суровому, но практичному вероисповеданию, основанному на Ветхом Завете (книги "Исход" и "Иисус Навин" пользовались особой популярностью). Он скорее идентифицировал себя с "детьми израилевыми", получившими Землю Обетованную, чем проникался духом Нового Завета. Бур верил, что Библия - единственный достойный посредник между ним и Богом, и не испытывал нужду в других посредниках. Авторитет африканерской церкви опирался на собрание верующих, а не на священника и, как следствие, буры не видели ничего крамольного в критике проповедника, проводящего богослужение (и еще менее почитали исполнительных лиц Компании, пытавшихся установить над ними светский контроль). В то же время это замкнутое сообщество придавало громадное значение регулярному и должному отправлению всех религиозных обрядов и отмечанию религиозных праздников.
Для борьбы с невзгодами и опасностями, подстерегавшими трекбуров в неведомых диких местах, требовалась незаурядная решительность и смелось. Быстрота, с какой эти потомки горожан, веками обитавших в европейской сутолоке, приспособились к жизни на бескрайних просторах, достойна, по меньшей мере, удивления. А уверенность в превосходстве белого человека над туземцами дополнительно способствовала развитию африканерского индивидуализма. Нельзя сказать, что треккеры были излишне воинственны. Просто они почти перестали воспринимать "рациональные" аргументы. Вдобавок у них выработалось с трудом скрываемое неприятие всех форм административного диктата. В свете последнего, общее направление хаотичных миграций, уводящих буров все дальше и дальше от должностных лиц Компании, перестает казаться таким уж случайным. Неспешное продвижение треккеров сквозь африканские пустоши происходило с неотвратимостью прилива, при этом каждую отдельную партию можно уподобить очередной волне, набегающей на новый пласт неосвоенных земель. Этих людей не вдохновлял взрыв чьей-либо амбициозной воли, соблазн присвоить богатства завоеванной страны или тяга к вновь открытому золоту. Миграция стала подсознательным коллективным поиском свободы, замешанным на потребности в уединении, неприятии власти и постоянным вопросом: насколько хорош вельд, скрывающийся за следующей линией холмов? Процесс продолжался год за годом, десятилетие за десятилетием весь семнадцатый и восемнадцатый век. В общем плане движение происходило двумя главными потоками. Один вначале устремился вдоль Атлантического побережья на север, а затем, когда местность стала слишком засушливой, повернул на восток вдоль южной окраины Большого Кару. Второй, более полноводный, подобно волнам Индийского Океана, блестевшим по правую руку, тек навстречу Солнцу, пока дремучие леса на берегах Брак-Ривер не отклонили его (частично через Малое Кару вдоль Лангеклооф к Гамтоос-Ривер, а частично меж складками Лангебергена и Звартбергена) вглубь континента, где он выплеснулся на прекрасные пастбища верховий Сандейс-Ривер. Здесь оба потока вновь слились в один и, смешавшись, устремились к Оранжевой Реке [1, c. 48 - 53].