«Контрреволюционные преступления» в сельском хозяйстве Удмуртии в 1930-е годы
В.В. Филатов
Статья посвящена одному из трагических периодов истории Удмуртии и страны. Репрессии 1930-х гг. так или иначе коснулись многих жителей. Особую значимость приобретало правоприменение по государственным преступлениям, прежде всего -- по так называемым контрреволюционным преступлениям. Фактический материал того времени свидетельствует о нарушении прав человека. Контрреволюционером мог быть объявлен и осуждён каждый, вне зависимости от занимаемой должности. В результате репрессий в первую очередь пострадали зажиточные крестьяне. Именно их объявили контрреволюционерами, главными противниками всех мероприятий советской власти на селе. Неудачи колхозно-совхозной экономики списывались на врагов народа, деятельность контрреволюционных организаций. Защита от мифических преступников превращалась в карательные акции -- в организованный Большой террор. Удмуртский региональный материал показывает, что репрессии в отношении сельских жителей и других слоёв населения по контрреволюционным преступлениям не отличались от других регионов страны.
Ключевые слова: Удмуртия, власть, контрреволюционные преступления, крестьяне, кулаки, сельское хозяйство, репрессии, правоохранительные органы.
V.V. Filatov
“COUNTER-REVOLUTIONARY CRIMES” IN AGRICULTURE OF UDMURTIA IN THE 1930s
The article is devoted to one of the tragic periods in the history of Udmurtia and the whole country. The repressions of the 1930s affected many people in one way or another. Of particular importance was the law enforcement of state crimes, especially the so-called counter-revolutionary crimes. The actual material of that time showed a violation of human rights. Everyone could be declared and condemned as a counter-revolutionary, regardless of his or her position. As a result of repressions, first of all wealthy peasants suffered. They were declared counter-revolutionaries, the main opponents of all actions of the Soviet power in the village. The failures of the collective and state economy were attributed to the enemies of the people, the activities of counter-revolutionary organizations. Protection from mythical criminals turned into punitive actions, into organized Big Terror. The Udmurt regional material shows that repressions against rural residents and other segments of the population on counter-revolutionary crimes did not differ from other regions of the country.
Keywords: Udmurtia, power, counter-revolutionary crimes, peasants, kulaks, agriculture, repressions, law enforcement agencies.
Исследование позволяет осмыслить такой феномен 1930-х гг. в СССР, как организация массовых репрессий. Проблемы коллективизации и отношение власти к крестьянам отражены в научных трудах историков Удмуртии. Исследования К. И. Куликова, К. И. Шибанова, Н. И. Хитриной, Г. А. Никитиной [6; 11; 14; 25; 27] не теряют своей актуальности. Активное изучение репрессивной политики властей началось в 1990-е гг., когда учёным открылся доступ к ранее секретным документам. Исследования по истории репрессий продолжаются и в 2000-е гг. [4; 7; 8; 9, 17]. Анализ научных трудов показывает, что по-прежнему раскрыты далеко не все вопросы. Особенно это касается правоприменения по государственным преступлениям в сельском хозяйстве. Не до конца исследован региональный материал, в т. ч. и в Удмуртии. В опубликованных исследованиях не всегда выделяются такие виды преступлений, как контрреволюционные [12, 13]. Чаще учёные обращаются к репрессиям в целом: по отношению ко всему населению и крестьянству в частности, не анализируя отдельные виды правонарушений. Поэтому нам представляется важным проанализировать проблемы эволюции репрессий властей по отношению к удмуртскому крестьянству. Научный интерес представляют структура и функции репрессивных органов, а также численность, национальный и социальный состав репрессированных ими сограждан.
Громадный пласт архивных источников ещё не изучен. Центральный государственный архив Удмуртской Республики, на наш взгляд, всё ещё хранит уникальные документы по сравнению с другими регионами Урала и Поволжья. Заслуживают внимания «Хрестоматия по истории Удмуртии» и сборник документов «Общество и власть. Российская провинция. Конец XVIII-XX в. (по документам архивов Удмуртской Республики)» [15; 26]. Однако попытки систематизации источников того периода в публикациях сборников документов иногда вызывают обоснованные претензии [1].
Актуальность проведённого исследования продиктована этими и другими обстоятельствами, не позволяющими в настоящее время достичь определённой полноты изучения репрессий 1930-х гг. на региональном уровне. Назрела необходимость на примере Удмуртии проанализировать организацию репрессий по отношению и к простым крестьянам, и к другим работникам разного масштаба, занимавшимся вопросами аграрной экономики, которым инкриминировались тяжкие государственные преступления. В работе использованы новые, ранее не публиковавшиеся документы. Новизна работы в том, что эта проблематика разработана историками недостаточно полно. Цель данного исследования -- извлечь опыт из нашего советского прошлого, чтобы люди не забывали о преступлениях властных структур в годы коллективизации сельского хозяйства.
В течение 1930-х гг. территориальные границы и наименование Удмуртии неоднократно менялись. Территориальные рамки исследования охватывают до 1932 г. Вотскую автономную область; затем (до 1934 г.) -- Удмуртскую автономную область и с 1937 г. -- Удмуртскую Автономную Советскую Социалистическую Республику.
Первоначально определимся с понятием «контрреволюционное преступление». Хотя Уголовный кодекс РСФСР (УК РСФСР) после принятия в 1926 г. неоднократно претерпевал изменения, но в основном это понятие оставалось без существенных редакций. Особенно -- в части о государственных преступлениях ст. 58-1, определявшая его так: «Контрреволюционным признаётся всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабочекрестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции» [22, с. 35]. Ст. 58 с 14 индексами охватывала практически все виды государственных преступлений, помимо преступлений против порядка управления ст. 59 УК РСФСР. Эти уголовные преступления носили ярко выраженный политический характер.
Накануне массовой коллективизации начались преследования т. н. кулаков, в понимании властей реальных и потенциальных врагов советской власти, т. е. контрреволюционеров. Появление т. н. «Лудорвайского дела» свидетельствовало о смене приоритетов по отношению к крестьянству. Окончание новой экономической политики (нэпа) усилило репрессии в отношении относительно состоятельных крестьян. Обвинительное заключение по уголовному делу о массовой порке крестьян за протраву из-за неисправных полевых изгородей в деревнях Лудорвай, Юськи, Лудея-Непременная Вотской области в июне 1928 г. особо подчёркивало участие зажиточных крестьян в избиении бедняков [28, ф. 30, оп. 5, д. 7, л. 1; 11]. Зажиточные крестьяне становились главной мишенью в борьбе с попытками контрреволюции. Если ранее подобное решение за протраву, принимавшееся кенешем (земельным обществом), считались вполне нормальным явлением, то в конце 1920-х гг. оно получило классовую окраску, поскольку в этот институт крестьянского самоуправления входили кулаки. Повсеместно ужесточились репрессии именно к этой категории сельского населения. Как справедливо отмечает Г. Ф. Доброноженко, «кулаки» -- это социальная группа крестьян, подвергавшаяся дискриминации и репрессиям по социально-политическим мотивам» [3, с. 118].
Теперь в любом несогласии, а тем более в сопротивлении сельских жителей, властные структуры видели контрреволюционные действия. Только за 2-е полугодие 1929 г. в Вотской области 1309 крестьян обвинили в контрреволюционных преступлениях и преступлениях против порядка управления [28, ф. 195, оп. 6, д. 34, л. 309].
Неприкрытое насилие в период широкомасштабной коллективизации приводило, вполне естественно, к сопротивлению селян. За 1930 год в Советском Союзе это вылилось в 13,8 тыс. массовых выступлений, причём 27 % -- с преобладанием женщин. Среди причин недовольства крестьян выявлены такие: 53,7 % -- коллективизация; 17 % -- изъятие и ущемление антисоветских элементов; 10,8 % -- закрытие церквей, 4 % -- посевная и уборочная кампании; 8,9 % -- продовольственные затруднения; 3,3 % -- хлебо-мясозаготовки и др. [19, с. 803].
Не стала исключением и Вотская область. Произошло резкое увеличение судебных дел по контрреволюционным правонарушениям: за 1-е полугодие 1930 г. в области осудили 283 чел., в т. ч. 207 кулаков. Весной 1930 г. кулаки совершили 7 убийств, 202 избиения. Было выявлено 757 случаев антисоветской агитации, 389 случаев угроз [28, ф. 357, оп. 1, д. 203, л. 109об]. По неполным данным, во время второй волны коллективизации весной следующего года, был отмечен 491 случай т. н. кулацкой, вредительской и террористической деятельности. К этой противоправной деятельности относились: 266 избиений и убийств, 45 поломок машин и поджогов, 35 поломок изгородей в целях потравы, 28 потрав скотом, 26 отравлений скота [24, с. 248]. Подобное происходило и в соседних регионах [18]. Эти преступления квалифицировались в основном как контрреволюционные и наказывались (по мерам социальной защиты) вплоть до расстрела. Чекисты чаще всего называли вредительскую деятельность кулацкого кенеша. По данным Г. А. Никитиной, за 1930-1933 гг. членов кенеша обвинили в 45 убийствах, 85 избиениях, 133 угрозах, 45 поджогах, 16 организациях массовых выступлений, 78 вредительствах колхозного имущества [14, с. 194].
Большая часть осуждённого сельского населения попадала под действие ст. 58-10 УК РСФСР. Она определяла уголовную ответственность за пропаганду или агитацию, содержавшие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а также распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания [22, с. 42]. По этому виду преступления предусматривалось лишение свободы на срок не ниже 6 мес. Однако при тех же действиях во время массовых волнений, или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекли за собою меру социальной защиты по ст. 58-2 -- расстрел, или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства, а при смягчающих обстоятельствах -- понижения до лишения свободы на срок не ниже трёх лет, с конфискацией всего или части имущества [22, с. 37-38]. Ссылка на эту статью по мерам наказания была характерна и для многих других контрреволюционных преступлений.
Среди контрреволюционеров оказывались разные люди. Так, колхозник С. Никулин был недоволен политикой партии в деревне, особенно хлебопоставками, за что получил 5 лет лишения свободы. Бригадир колхоза д. Байдалино Ярского района П. Трефилов выражал недовольство советской системой и был осуждён на 3 года. Братья Виноградовы в д. Я. Ключи Бемыжского района исполняли контрреволюционные частушки и, как итог, оказались в неволе на 8 лет. За критику коллективизации пострадал ранее судимый член правления колхоза, который своими действиями нанёс вред производству. Суд ему определил 7 лет наказания [28, ф. 459, оп. 8, д. 35в, л. 73-74, 138]. Единоличники братья Остальцевы и член сельсовета Сахаров получили по 5 лет и 3 года соответственно за высказывания, что «колхозы -- крепостное право, в колхозах работают день и ночь, а сами сидят голодные, что в колхозы вступать не надо, так как они всё равно развалятся» [28, ф. 459, оп. 8, д. 33а, л. 23].
В сентябре голодного 1932 г. план хлебозаготовок в Вотской области выполнили только на 28 %. Чекисты быстро нашли контрреволюционеров, и с 15 сентября по 15 ноября ликвидировали 36 контрреволюционных кулацких групп, арестовали и привлекли к ответственности 167 кулаков и твёрдозаданцев (крестьян, обязанных выполнять твёрдые задания по сдаче государству излишков товарного хлеба). Кроме того, изъяли контрреволюционных кулаков и асоциальных элементов -- 314 чел., привлекли к ответственности за выдачу, расхищение, распространение и получение фиктивных хлебных квитанций 223 чел. [13, с. 86]. Во второй половине 1930-х гг. под действие ст. 58-10 попал председатель колхоза д. Верх-Четык В. Воронцов. Ему инкриминировалось не только сокрытие колхозного зерна во время хлебопоставок, потери урожая и другие недостатки в управлении, за что полагалась другая статья Уголовного кодекса, а в первую очередь якобы за нелестные высказывания о советской власти. Любое недовольство деятельностью властей могло стать основанием для уголовного преследования. За негативные высказывания о происходивших событиях колхозник В. Салтыков из с. Ежово Юкаменского района угодил на скамью подсудимых. Он получил 4 года наказания [28, ф. 459, оп. 8, д. 35в, л. 76-76об, 78].
Председатель ревизионной комиссии Верхне-Парзинского колхоза Глазовского района Г. По- здеев был осуждён на 8 лет тюрьмы за контрреволюционные выступления. Основанием для лишения свободы послужили отрицательные оценки ударничества. По его мнению, оно приведёт к удешевлению общего трудодня, что скажется при распределении части урожая среди колхозников [28, ф. 635, оп. 2, д. 39, л. 77].
Из состава этих и других преступлений видно, насколько властные структуры следили за словами каждого человека. Поощрявшаяся властями система доносительства позволяла правоохранительным органам оперативно получать информацию. Это могли быть как публичные выступления на собраниях, так и в узком кругу общения. Не исключались слухи или лжесвидетельство. Реакция же была мгновенной. Органы ОГПУ-НКВД быстро открывали дело -- и участь человека была решена. Работа правоохранителей оценивалась по количеству выявленных преступлений. Чем их было больше, тем лучше поощрялись сотрудники и их добровольные помощники. Порой и сами работники правоохранительных структур шли на подлог, чтобы выслужиться. Сломанные судьбы людей их особо не волновали.
Однако в этой системе случались и сбои. Когда откровенно предъявлялись фальсифицированные документы, то приговоры отменялись. Примером того может служить решение судебной коллегии Верховного суда РСФСР, по которому было вынесено определение в отношении восьми осуждённых по ст. 58-10 УК РСФСР из Удмуртии. Они на суде отказались от показаний. Отсутствовали конкретные факты контрреволюционной пропаганды. Дело направили на дополнительное расследование и оправдали невиновных людей [28, ф. 459, оп. 8, д. 1, л. 9].
Не только ст. 58-10 УК РСФСР была в ходу в то время. Применялась и ст. 58-9 за «разрушение или повреждение с контрреволюционной целью взрывом, поджогом или другими способами железно-дорожных или иных путей и средств сообщения, средств народной связи, водопровода, общественных складов и иных сооружений или государственного или общественного имущества» [22, с. 41-42]. При определении наказания здесь вновь использовалась ст. 58-2 УК РСФСР. Крестьянин В. Белых из д. Верх-Повотка был обвинён в поджоге молотильного сырья с нанесением ущерба в 9 тыс. руб. Однако на суде доказать факт преступления не удалось. По ст. 58-9 обвинили Муллахметову, Иванову, Дёмину за умышленный поджог 40 унций колхозного хлеба. Обвинение было основано только на признании одной обвиняемой, которая являлась душевнобольной и впоследствии отказалась от своих показаний [28, ф. 635, оп. 2, д. 39, л. 148-149, 193].